После развода Паша уговорил Катю не подавать на алименты: мол, давай лучше сами, между собой обо всем договоримся. Уверял, что уж родную-то дочь точно не обидит, не обделит, денег не пожалеет — и Катя почему-то поверила, хотя последние несколько лет совместной жизни совсем разучилась это делать. Но тут ли говорил Паша очень уж искренне, то ли пожалела его неожиданно для самой себя. А может, и то, и другое сразу.
— Хорошо, — согласилась она и внимательно посмотрела будущему бывшему мужу в глаза. — Только давай так, чтобы я за тобой в попытках выбить деньги не гонялась. И не искала тебя через всяких третьих лиц.
— Ну что ты такое говоришь, — обиделся Паша. — Тебе разве приходилось меня искать?
Катя сощурилась.
— Напомнить?
Паша испугался, отпрянул.
— Нет.
— Ну вот и все. Поэтому давай без этих косяков впредь, хорошо? А то неприятно будет на общую дочь финансы выбивать.
Паша что-то неразборчиво пробурчал. Катя не поняла, что именно — не прислушивалась. Оно ей надо, что он там говорит? Наслушалась от души и впрок за то время, что они были женаты — не много, не мало, почти десять лет. Подумав об этом, Катя удивилась. Неужто уже столько лет минуло? Ну да, и Ксюшке почти восемь… Надо же, как время летит!
— Тогда мне с тебя тоже обещание нужно, — снова заговорил Паша. — Чтобы ты деньги на ребенка не тратила на своих мужиков.
— На каких мужиков? — не поняла Катя, посмотрела на него озадаченно. — У меня нет никаких мужиков.
— Ага, ага, кому ты по ушам ездишь! Как будто я не знаю. Ладно, не в том вопрос. Ты мне пообещай, что деньги, которые я буду на Ксению присылать, ты больше ни на кого не потратишь.
Катя покрутила пальцем у виска, ругнулась едва слышно. Совсем уже у него, видать, крыша поехала на теме денег. Паша вообще всегда был жадноватым, считал порой такие смешные копейки, что и людям признаться стыдно было; чего стоил только случай, когда он под девизом «чего добру пропадать» через силу доел начавший портиться суп, потому что ему, видите ли, было жаль его выливать!
Выливать не пришлось — правда, ценой того, что Паша потом дня два не вылезал из уборной и на все лады кастерил свою, как он говорил, бережливость.
— Иногда двести раз подумать стоит, — страдальчески стонал он из-за двери туалета. — Да чтобы я еще раз что-то пожалел!