Ночь после того, как Анисья принесла брата в дом, выдалась тревожной.
Степан метался в жару, бормотал что-то неразборчивое, вскрикивал во сне, звал какую-то Марью, потом просил воды, потом снова проваливался в беспамятство. Анисья сидела рядом, меняла компрессы на лбу, поила отварами трав, которые нашлись у свекрови, и слушала, как за стеной вздыхает Пантелей, как посапывают дети, как старуха Аграфена Ильинична ворочается на печи и что-то шепчет — то ли молитвы, то ли проклятия.
К утру жар спал. Степан открыл глаза и впервые посмотрел на сестру осмысленно.
— Нисья, — прошептал он. — Ты... не спишь?
— Не сплю, Стёпа, — ответила она, смачивая ему губы водой. — Как ты? Легче?
— Легче, — кивнул он. — Есть хочу.
Анисья обрадовалась. Есть — значит, жить будет. Она достала из печи горшок с остатками вчерашних щей, налила в миску, покрошила хлеба. Степан ел жадно, давясь, расплёскивая, и она не останавливала его — знала, что голодный человек должен наесться.
— Тише, тише, — только приговаривала. — Успеешь. Не торопись.
Когда миска опустела, Степан откинулся на подушку и закрыл глаза. По лицу его текли слёзы.
— Нисья, — сказал он. — Я думал, что уже не дойду. В степи лёг и думал — всё, конец. А тут ты... Как ты меня нашла?
— Бог привёл, — ответила Анисья. — За травой пошла, а ты лежишь. Еле дотащила.
— Спасибо тебе, сестра. Век не забуду.
— Не надо благодарить, — покачала она головой. — Ты расскажи лучше, откуда ты? Где был двадцать лет? Мы тебя похоронили уже. Панихиду служили.
Степан помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал рассказывать.
Рассказ его был долгим и страшным.
О том, как ушёл в город семнадцати лет, искать лучшей доли. Как прибился к мастеровым, выучился на столяра. Как женился, родилась дочка. Как пришла беда — пьяная драка, нелепая смерть человека, тюрьма, суд, каторга.
— Я не убивал, Нисья, — говорил он, глядя в стену. — Клянусь тебе, не убивал. Заступился за одного, а тот, кого я толкнул, упал и головой о камень... Я и не хотел совсем. А мне дали десять лет.
Десять лет каторги. Сначала на Урале, потом в Сибири. Кайло, тачка, лесоповал, морозы, голод, побои. Жена не выдержала, умерла от чахотки. Дочку отдали в приют, и он не знает, жива ли она, где она.
— Я бежал, — сказал он тихо. — Второй год бежал. Сначала пешком, потом на перекладных, где добрые люди подвозили, где сам прятался. Документов нет, имени нет. Только одна мысль — дойти до тебя. Ты у меня одна осталась.
Анисья слушала, и сердце её разрывалось от жалости и боли.
— Как же ты шёл, Стёпа? — прошептала она. — Через всю страну, без денег, без еды...
— Не знаю, — усмехнулся он горько. — Верил, наверное. Думал, если дойду, если тебя увижу, значит, не зря жил.
Они сидели обнявшись, и оба плакали.
Наутро Анисья столкнулась с главной проблемой — что делать с братом дальше.
Хутор маленький, все друг друга знают. Если кто увидит чужого, сразу пойдут разговоры. А если узнают, что он беглый каторжник, — тогда беды не миновать. В лучшем случае выгонят с позором, в худшем — свяжут и отправят в стан к уряднику.
— Надо прятать, — сказала она Пантелею. — В подполе или на чердаке.
— А кормить чем? — спросил муж. — У самих скоро есть нечего станет.
— Поделимся, — твёрдо ответила Анисья. — Он мой брат.
Пантелей вздохнул, но спорить не стал. Он вообще был мужик неконфликтный, к тому же ослабленный после ранения. Анисья в доме заправляла, и он привык подчиняться.
Решили прятать Степана на чердаке, под старой рухлядью. Место там было тёплое, от печки тепло шло, и никто лишний не заглядывал. Еду носить тайком, по ночам. Детям сказать, что это дальний родственник, больной, чтобы молчали.
Дети, слава Богу, понятливые выросли. Ванька, старший, сразу смекнул, что к чему, и только кивнул. Петька, тот поменьше, но тоже молчок. А Груня, та вообще никому ничего не скажет — она у матери в подоле, что велят, то и сделает.
Свекровь Аграфена Ильинична, конечно, узнала. Старуха всё видела, всё слышала. Подошла к Анисье вечером, ткнула клюкой:
— Ты что ж это, девка, удумала? Каторжника в дом тащить? Да нас же всех перестреляют!
— Не перестреляют, маменька, — спокойно ответила Анисья. — Никто не узнает. А если узнают, я одна отвечу.
— Одна она ответит, — проворчала старуха. — А дети? А Пантелей? А я, старая, тоже с тобой отвечай?
— Вы молчите, маменька. И всё хорошо будет.
Старуха покачала головой, но спорить не стала. Видно, поняла, что сноху не переспоришь.
Так Степан остался на чердаке.
Прошло несколько дней.
Степан понемногу приходил в себя. Отъедался, отогревался, даже начал помогать — по ночам спускался вниз, чинил старую сбрую, точил ножи, делал всё, что мог сделать лежа. Днём сидел на чердаке тихо, как мышь, только слушал, что внизу делается.
А внизу делалось невесёлое.
Голод наступал на хутор неумолимо. Припасы таяли на глазах. Мука, которой должно было хватить до весны, уходила втридорога. Хлеб пекли теперь не каждый день, а через день, и то с примесями — с лебедой, с мякиной, с толчёной корой. Дети ходили голодные, просили есть. Груня плакала по ночам, и Анисья давала ей пососать тряпочку, смоченную в молоке — последнем, что оставалось от коровы.
Корова держалась из последних сил. Её кормили соломой с крыши, листьями, всем, что могли найти. Но молока было всё меньше.
— Пропадёт корова, — качал головой Пантелей. — А тогда и мы пропадём.
В хуторе уже начались первые смерти. У соседей, у дальнего края, умер старик. Говорили, что не выдержал голода. Потом у другого конца умер ребёнок — грудной, мать молоко потеряла, кормить стало нечем.
Анисья слушала эти новости и холодела. Она молилась каждый день, просила Бога сохранить её детей. Но Бог, казалось, был глух.
И тут пришла новая беда.
В хутор приехал урядник.
Не один, а с двумя казаками. Остановились у старосты, потом пошли по дворам. Спрашивали, не появлялся ли кто чужой, не видел ли кто беглого каторжника.
— Сбежал с каторги, — объяснял урядник. — Опасный преступник. Кто укрывать будет — сам под суд пойдёт.
Анисья, услышав это, похолодела. Сердце её забилось где-то в горле. Она стояла у калитки, сжимая в руках платок, и молилась, чтобы они не зашли.
Зашли.
Урядник, мужик лет сорока, с хитрыми глазами и рыжими усами, вошёл во двор, оглядел всё цепким взглядом.
— Здорово, хозяева, — сказал он. — Чужих не видели?
— Нет, батюшка, — ответила Анисья, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Какие чужие? Сами еле живые.
— А это кто? — урядник кивнул на Пантелея, который вышел на крыльцо.
— Муж мой. С войны вернулся, контуженный.
Урядник оглядел Пантелея, хмыкнул:
— Вижу, что контуженный. Ладно. А в доме у вас кто?
— Дети, свекровь старая. Больше никого.
— Проверим, — сказал урядник и шагнул к двери.
Анисья загородила дорогу.
— Не надо, батюшка. Дети напугаются. Да и чего там смотреть? Живём бедно, самим есть нечего.
— А ты не учи меня, казачка, — усмехнулся урядник. — Я по службе. Отойди.
Он вошёл в избу. Оглядел углы, заглянул за печку, под лавки. Свекровь сидела на лавке, поджав губы, и молчала. Дети жались у печи, глядели с испугом.
Урядник подошёл к лестнице на чердак.
— А это что?
— Чердак, — ответила Анисья, чувствуя, как холодеет внутри. — Хлам старый.
— Поднимусь, гляну.
Он полез по лестнице. Анисья замерла. Сейчас, сейчас всё откроется...
На чердаке было тихо. Урядник походил, пошуршал, потом спустился.
— Нет никого, — сказал он. — Ладно, повезло вам.
И ушёл.
Анисья проводила его, потом поднялась на чердак.
Степан сидел в углу, под грудой тряпья, и смотрел на неё белыми от страха глазами.
— Услышал, — прошептал он. — Залез под шкуры, затаился. Думал, всё.
— Живой, — выдохнула Анисья. — Слава тебе Господи.
Она спустилась вниз и долго не могла унять дрожь.
После этого случая стало ясно: долго так продолжаться не может.
Степан на чердаке — это бомба замедленного действия. Рано или поздно кто-то узнает, кто-то донесёт. И тогда всем конец.
— Надо уходить, — сказал Степан ночью, когда они сидели внизу при тусклом свете лучины. — Не могу я вас подставлять.
— Куда ты пойдёшь? — спросила Анисья. — В степи замёрзнешь, пропадёшь.
— А здесь не пропаду? Здесь меня найдут и всех вас с собой утяну.
— Ничего, — твёрдо сказала Анисья. — Пересидим. Голод кончится, весна придёт. А там видно будет.
— Голод, — усмехнулся Степан. — Я на каторге такие голода видел, что вы и не представляете. Знаешь, как люди выживают? Всем, чем можно. И тем, чем нельзя.
Анисья смотрела на него и не понимала.
— О чём ты?
— О том, что ваш голод — это цветочки, — ответил он. — Скоро ягодки пойдут. Люди озвереют. Начнут грабить, убивать, друг друга есть. Я такое видел. В Сибири, в голодные годы.
Анисья перекрестилась.
— Не дай Бог, — прошептала она.
— Дай не дай, а будет, — сказал Степан. — Готовиться надо.
— К чему?
— К войне. За выживание.
Они сидели молча, и лучина догорала, и тьма сгущалась вокруг.
А где-то в степи выли волки. Или это ветер?
Анисья не знала.
Но знала одно: самое страшное ещё впереди.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :