Лесник Глеб знал это место как свои пять пальцев. Тридцать лет он бродил по этим лесам, знал каждую тропку, каждый муравейник, каждое дупло. Чёртов овраг он обходил стороной даже днём, хоть и посмеивался над бабкиными сказками про «нечистую силу». Глупости всё это, выдумки деревенских старух, которым лишь бы о страшном посудачить. Но сегодня пришлось сократить путь — подвернул ногу, когда спускался к ручью, лодыжку раздуло, а солнце уже касалось верхушек сосен, заливая лес густым, янтарным светом. До дома топать ещё часа два, а тут через овраг — всего ничего, минут двадцать.
Глеб сплюнул, перекрестился на всякий случай и шагнул вниз по осыпающемуся склону.
Овраг встретил его сыростью и неестественной тишиной. Птицы молчали. Даже ветер, который только что шумел в кронах над головой, казалось, застревал здесь, бессильно запутываясь в спутанных, замшелых ветвях. Воздух был тяжёлым и неподвижным, словно время здесь текло иначе, гуще и медленнее. Гнилые коряги тянули к нему скрюченные пальцы, а чёрная вода в ручье не журчала, а будто бы всхлипывала во сне.
Глеб уже почти выбрался на другую сторону, ухватившись за корни старой ивы, как вдруг воздух дрогнул.
Не звук, не ветер — сама реальность словно сделала вдох. Из-за корявого ствола на него смотрели глаза. Они были огромными, влажными, бездонными и сияли в сумерках холодным, лунным светом, хотя луна ещё не взошла.
Из тени выступила она. Мавка.
Сердце Глеба сначала ухнуло в пятки, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Такой красоты он не видел за свои пятьдесят лет. Она была совершенна той первозданной, пугающей совершенностью, которой не бывает у живых людей.
Её тело, казалось, соткано из лунного света и утреннего тумана. Длинные, невероятно длинные ноги выступали из сумрака, бледные и гладкие, словно полированный мрамор, но живые, тёплые на вид. Каждая линия её бёдер была плавной, текучей, как вода в горной реке. Тонкая талия, которую можно было бы обхватить пальцами, переходила в округлые, тяжёлые бёдра, обещавшие неведомую, томительную негу. Высокая, полная грудь с твёрдыми, набухшими сосками, розовыми, как утренняя заря, была лишь слегка прикрыта тяжёлой волной платиновых, живых волос, которые струились по плечам, стекали по спине, касались округлостей ягодиц и, казалось, жили своей собственной, змеиной жизнью.
Она ступала босыми ступнями по мху, и каждый её шаг был беззвучным, но Глеб слышал его всем своим существом. Это был не звук, а вибрация, отдающаяся где-то глубоко внутри, в самом нутре. Она не шла — она плыла к нему, и в этом движении было столько первобытной, животной, нечеловеческой грации, что у лесника пересохло во рту, а в груди заныло сладкой, томительной болью.
Её кожа светилась в темноте мягким, фосфорическим светом, подчёркивая каждый изгиб, каждую впадинку, каждую выпуклость этого безупречного тела. Тени ложились в ложбинку между грудей, прятались под коленями, обводили соблазнительный изгиб поясницы. А губы — неестественно алые на бледном лице, влажные, припухшие, — шевелились беззвучно, нашёптывая что-то, чего нельзя было расслышать ушами. Голос её лился прямо в кровь, минуя уши, обещая такое забытьё, от которого у любого мужчины подкосились бы ноги, а разум помутился бы навеки.
— Иди ко мне, — беззвучно позвали её губы, и этот зов отдался слабостью в коленях, безумным желанием в каждой клетке измученного лесника. — Я согрею… я вылечу… я дам тебе то, чего ты никогда не знал…
Глеб сделал шаг навстречу, чувствуя, как немеет тело, как чужая воля опутывает его невидимыми, но неразрывными нитями. Он уже видел себя в её объятиях, чувствовал прохладу её гладкой, как шёлк, кожи на своей грубой, горячей, чувствовал тяжесть её груди на своей груди, ощущал, как её длинные, прохладные пальцы скользят по его спине, заставляя забыть обо всём на свете. Её рука, тонкая, почти прозрачная, с длинными, словно светящимися изнутри ногтями, потянулась к его лицу.
И тут же отдёрнулась, словно наткнувшись на раскалённый металл.
Из кустов орешника, громко хрустнув веткой, тяжёлой поступью вышел Он.
Чугайстер был совсем не похож на сказочного спасителя. Коренастый, кривоногий, обросший бурой, свалявшейся шерстью, с длинными, почти обезьяньими руками и маленькими, невероятно злыми, умными глазками, сверкающими из-под косматой, нависающей на глаза чёлки. От него разило лесом, потом и какой-то древней, звериной силой.
Он засмеялся — резко, каркающе, и этот смех разорвал сладкое наваждение в клочья.
— А ну, погибель ходячая, брысь отсюда! — рявкнул он на мавку басом, от которого, казалось, дрогнули листья на деревьях, и сверкнул жёлтыми, острыми клыками.
Мавка зло зашипела, отшатнувшись, её прекрасное лицо исказилось гримасой такой лютой ненависти, что Глеб отшатнулся. Красота сползла с неё, как старая, змеиная кожа, обнажив на мгновение уродливую суть: пустые, чёрные глазницы, провал рта с редкими, гнилыми зубами, землисто-серую, сморщенную кожу. Но Чугайстер не дал ей опомниться — подскочил к ней с неожиданной для его кривых ног прытью и с размаху огрел её тяжёлой корягой по спине. Визгнув так, что у Глеба заложило уши, она растаяла в воздухе, растворилась в сумерках, словно её и не было.
Глеб стоял ни жив ни мёртв. Ноги не держали, сердце колотилось где-то в горле, а в голове мутилось от пережитого ужаса и того сладкого, липкого наваждения, которое всё ещё пыталось удержать его в своих сетях. Он смотрел на Чугайстера и не знал, благодарить его или бежать без оглядки от этого лесного чудища.
Чугайстер повернулся к нему, почесал мохнатое пузо огромной лапищей и вдруг широко, по-свойски, даже как-то добродушно улыбнулся, обнажив всё те же жёлтые клыки.
— Че встал, как вкопанный? Пошли, — он хлопнул Глеба по плечу своей тяжёлой лапой, отчего у того чуть душа не вылетела, а ноги подкосились окончательно. — Покажу тропу, тут рядом. А то ведь защекочут, дурни, до смерти. Им только волю дай, особенно таким, как эта… фигуристая, — он хмыкнул и подмигнул Глебу. — Завлекают, стервы. Красивые, чертовки, ничего не скажешь. Прямо беда с ними. Но мы-то с тобой знаем, что под этой красотой-то кроется, а?
Он снова хохотнул и, насвистывая что-то несуразное, весёлое и совершенно не подходящее моменту, зашагал в чащу, ломая сухие ветки и не оглядываясь.
Глеб, всё ещё чувствуя на губах привкус того мавкиного наваждения, а в ногах — противную, липкую дрожь от пережитого ужаса, поплёлся за своим косматым спасителем. Он больше не оглядывался в сторону Чёртова оврага. Совсем. И твёрдо решил, что ноги его там больше никогда не будет. Ни днём, ни тем более ночью. Даже если придётся ползти домой на карачках.