Дарья Десса. Авторские рассказы
Золотые семечки
В нашей профессии есть неписаный закон, передающийся из уст в уста, от старых «зубров» к зеленым интернам. Это не правило асептики, не алгоритм сердечно-легочной реанимации и даже не техника наложения жгута. Это закон мироздания, который звучит так: «Никогда, слышишь, никогда не произноси слово «спокойно»».
Стоит кому-то из новеньких, уставших после полуночного затишья, зевнуть в кулак и произнести сакраментальную фразу: «О, сегодня прям тихо», – все, пиши пропало. Вселенная воспринимает это как вызов. Она, словно хищник, заскучавший в засаде, поднимает голову и говорит: «Ах, тихо? Ну держись». И начинается вакханалия.
Именно поэтому, когда диспетчер в ту самую ночь бросила короткое: «Сорок шестая, на выезд. Общежитие на Северной, драка», я лишь устало вздохнула и стала застегивать куртку. Моей смене было всего четыре часа, а водитель дядь Миша, который заступился вместе с нами, только что с гордостью протер стекло своей любимой «Газели».
Он её после прошлого рейса вымыл. В час ночи. Теперь она сверкала под фонарями, как новогодняя игрушка, и дядя Миша был полон сил и оптимизма. Я посмотрела на него, на его довольное лицо, на идеально чистый салон и промолчала. Но опыт подсказывал мне, что эта ночь войдет в историю.
Общага на Северной встретила нас тяжелым духом перегара, перемешанного с кислым запахом щей и застарелого табака. Запах здесь стоял такой, что, казалось, воздух можно нарезать ломтями. Мы поднялись на третий этаж, лавируя между окурками в банках из-под горошка и чьей-то брошенной обувью. Дверь в комнату была распахнута. В проеме, подсвеченная тусклой лампочкой без абажура, открылась картина, достойная кисти сюрреалиста.
Посреди комнаты, на продавленном диване, сидел мужик. На вид лет сорок, мощные плечи грузчика, глаза мутные, но в них читается удивление и обида. Голову он держал так, будто она была чужая и ненадежно прикручена, прижимая к ней окровавленное полотенце. Рядом, на корточках у стены, сидел второй – постройнее, с затравленным взглядом виноватого щенка. Он смотрел исключительно в пол, на затоптанный линолеум, и громко икал.
– Что случилось? – спросила я, ставя укладку на пол и надевая перчатки. Стандартный вопрос, хотя по глазам этого дуэта уже было ясно: произошло что-то нестандартное.
– Да мы это... спорили, – подал голос тот, что с полотенцем. Говорил он сипло, с хрипотцой. – Спорили, кто сильнее: Жан-Клод Ван Дамм или Чак Норрис. Ну, интеллектуальный, значит, диспут. Аргументы кончились быстро, а доказать хотелось. Ну, Колян меня и куснул.
Я моргнула. Перевела взгляд на Коляна. Тот еще глубже вжался в стену, стараясь стать невидимым. Классика. Спор о боевых искусствах, перешедший в прямую стоматологическую атаку. Я подошла к пострадавшему и осторожно отняла полотенце. То, что увидела, заставило на секунду замереть. Рана оказалась рваная, с неровными краями, но самое главное – мочки уха не было. Вообще. Аккуратный, будто оттяпанный не слишком опытным мясником, полумесяц отсутствовал напрочь. Кровь еще сочилась, но уже не сильно.
– А фрагмент-то где? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Пришить можно было бы попробовать, если найдем. Время еще есть.
В комнате стало тихо. Даже радио, игравшее где-то за стеной, будто звук убавило. Колян поднял глаза. В них плескалась бездна отчаяния и этанола. Он снова икнул, шумно сглотнул и выдал:
– А я его... того. Проглотил. С испугу.
В этот момент дядя Миша, стоящий у меня за спиной с носилками, издал звук, похожий на всхлип сдавленного смеха. Я же почувствовала, как к горлу подкатывает какая-то гремучая смесь из усталости, профессионального долга и абсурдности бытия. Выпил – закусил. И смех, и грех.
– Чем же вы аргументировали? – только и смогла спросить я, обрабатывая рану. Колян молчал, опустив голову. Пострадавший, которому вколола обезболивающее, философски заметил:
– А чего он кусается, как собака недобрая? Силу надо кулаками доказывать, а не зубами.
Оказали помощь, наложили повязку. Ухо теперь у мужика будет, как я подумала, «дизайнерское». Можно будет потом пластику сделать, если захочет. Повезли в травму. Всю дорогу в машине Колян икал, как одержимый. Его с собой взяли не в качестве пациента, а как сопровождающего. Дядя Миша смотрел на свое чистое покрывало на носилках так, будто на него вот-вот должны были вылить ведро помоев. И он был недалек от истины.
Спор, кстати, так и не решили. Но когда мы сдавали пациента в приемный покой, я не удержалась и сказала Коляну на прощание: «Только запомни, Чак Норрис уши точно не ест». Тот икнул в ответ.
Выехав с территории клиники имени Земского, я перевела дух и глянула на часы. Половина третьего. Ночь только начиналась. И словно в ответ на мои мысли, на планшет поступило сообщение: «Сорок шестая, на выезд. Падение с высоты, четвертый этаж. Адрес: улица Строителей, двадцать четыре». Дядя Миша крякнул, включил мигалку, и наша почти чистая «Газель» рванула в ночь.
Там, на Строителей, нас ждал парень. Он «полетел» из окна: как это часто бывает в состоянии «нестояния», решил, что сможет пройти по карнизу. Чудом зацепился за дерево, сломал его и смягчил падение. Жив, хотя и «разобрался на запчасти»: сложный перелом лодыжки, трещина в тазу, сотрясение. Пока мы его упаковывали в вакуумный матрас, орал он так, что просыпались соседи. И хорошо, что холодно: людям лень окна открывать. А летом в таких случаях, бывает, столько всего услышишь…
Только вернулись на подстанцию, перевели дух и начали приводить в порядок мысли и инструменты – новый вызов. Роды в лифте. Адрес: новостройка на окраине. Когда мы влетели в подъезд, кабинка уже стояла на первом этаже с раздвинутыми дверями. Внутри, на полу, среди лужи от растаявшего снега, сидела женщина и держала на руках крошечный, еще мокрый комочек. Крика не было. Сердце ушло в пятки. Я бросилась к ним, на ходу разворачивая стерильный пакет.
Муж, белый как мел, стоял рядом и дрожащими руками пытался перерезать пуповину ключами от квартиры. Хорошо, что не успел. Ребенок лежал тихо, но, когда я прочистила ему дыхательные пути и слегка шлепнула по пяткам, он выдал такой богатырский рев, что эхо заметалось по лифтовой шахте.
Живой. Здоровый. Привет, новый человечек. Перерезали пуповину, обработали, закутали маму и малыша в термоодеяло. Муж, все еще трясущийся, пытался объяснить, что не доехали всего один этаж. Что ж, бывает. «Роды в лифте» – это диагноз, который мы записываем в карту с совершенно невозмутимым лицом.
Загрузили счастливое, но слегка шокированное семейство в машину. Дядя Миша, который в ожидании нас успел протереть пол в салоне после предыдущего пациента, теперь смотрел на свежие пятна с философским спокойствием обреченного. Мы отвезли их в роддом. Сдали с рук на руки акушерам, которые только покачали головами.
Вернулись. Четыре утра. Тишина в эфире. Подозрительная, звенящая. Я сидела в отсеке, пила третью чашку кофе, и руки у меня уже начинали мелко подрагивать от кофеина и недосыпа. Дядя Миша дремал в уголочке. И тут планшет ожил снова. «Массовая драка в баре. Применялось холодное оружие». Я выдохнула, допила кофе и пошла будить водителя. Он открыл глаза, посмотрел на меня с укором и сказал: «Знал я, что эту машину мыть не надо было. Эх…» Мы поехали.
В баре, который еще работал, хотя по закону уже должен был закрыться, творилось светопреставление. «Неотложек» прибыло три, полицейских «бобиков» – два.
Мужики, пьяные в хлам, устроили разборки за столиком. В ход пошли не только тяжёлые слова и кулаки, но и шампуры. Да, те самые, на которые жарят мясо. У одного – колотая рана плеча, у второго – глубокая рана груди, у третьего – по касательной задело лицо. Кровь, крики, визг женщин, разбитая посуда. Мы работали, как в мясной лавке: перевязки, жгуты, обезболивание. Потом долго грузили всех в разные машины, чтобы не передрались снова. Всю дорогу до клиники они лежали, пристегнутые к носилкам, и сверлили друг друга взглядами.
На подстанцию мы заехали в семь утра. Глаза красные, как у вампиров, руки трясутся от перенапряжения, в голове шумит. Дядя Миша открыл задние двери «Газели» и просто замер. Машина внутри выглядела так, будто здесь прошел ураган. Пятна крови на полу, разорванные упаковки от бинтов, лужи пролитого физраствора, грязные следы обуви. Салон, который он так любовно мыл в час ночи, теперь напоминал процедурный кабинет после особо тяжелой смены в полевом госпитале.
Он долго и тяжело молчал. Потом взял ветошь и ведро и пошел мыть все заново. Я не стала его утешать. Потому что, как говорил мой знакомый казах, каждый баран вешается за свою ногу.
Пока дядя Миша возился с машиной, я зашла в диспетчерскую, чтобы переписать карты и выпить очередную порцию кофе, который уже не брал организм. В динамике раздался голос диспетчера: «Сорок шестая, готовы?». Я вздохнула, кивнула напарнику в окно, и мы поехали на новый вызов. Повод был до ужаса банальным: «Мужчина, 40 лет. Ударился головой, тошнит».
Вызывала жена. Мы поднялись в обычную квартиру, с чистыми занавесками и запахом пельменей. На диване, в футболке и тренировочных штанах, сидел мужчина. Лет сорока, плотный, с залысинами. Выглядел он абсолютно спокойным, даже улыбался мне виновато.
– Доктор, да ерунда всё, – махнул он рукой. – В гараже полка упала, старая была. По голове вот задела, – он показал на небольшую ссадину на лбу. – Немного подташнивает, но я бы и не вызывал, это жена настояла. Паникерша она у меня.
Я окинула его взглядом. Внешне – картина идеальная. Пара царапин, даже не кровоточат. Зрачки симметричные, на свет реагируют живо. Речь связная, логичная. Давление в норме, пульс слегка учащен, но это от волнения. Любая молодая бригада, не нюхавшая пороху, могла бы дать ему таблетку от головной боли, сказать прикладывать холод и уехать по следующему адресу. Но меня что-то смутило. Что-то едва уловимое, на грани подсознания.
Я смотрела, как он поправляет очки. Обычное движение: снял дужку с переносицы, протер стекла о край футболки, надел обратно. Но делал он это слишком... медленно и плавно. Словно во сне. Как в замедленной съемке. Все его движения были чуть-чуть заторможены. Я включила фонарик на телефоне и посветила ему в глаза еще раз. Реакция была, но какая-то вялая, без той быстрой живости, которая должна быть.
– А давайте-ка мы в стационар съездим, – сказала я как можно более будничным тоном. – Сделаем снимок, убедимся, что всё в порядке, и вы спокойно пойдете домой. Для вашей жены, – кивнула я на бледную женщину в дверях кухни.
Пациент пожал плечами, легко согласился. Оделся сам, спустился по лестнице, сел в машину без посторонней помощи. Всё было слишком хорошо. Мы тронулись. Проехали перекресток, выехали на проспект. И тут мужчина, сидевший на носилках, просто... перестал двигаться. Он затих. Совсем. Не шевелился, не моргал. Я окликнула его – никакой реакции. Тормознула машину, включила свет. Он сидел с открытыми глазами, устремленными в одну точку, но взгляд был пустым. Сознание уплыло. Зрачки перестали реагировать на свет. Сердце билось, дыхание было, но мозг... выключился.
– Дядь Миша, жми! Давай в неотложку! – крикнула я, хватая мешок Амбу.
Мы влетели в отделение неотложной помощи через десять минут, я уже в коридоре сообщила коллегам, что пациент с черепно-мозговой травмой в коме. Его сразу забрали на КТ. Я ждала результата, кусая губы. Когда вышла картинка, у меня внутри всё похолодело. На снимке, прямо под костью, растекалось огромное темное пятно – эпидуральная гематома. Кровь из поврежденного сосуда скопилась между костью черепа и твердой мозговой оболочкой и сдавила мозг.
То, что случилось с ним дома, было классическим «светлым промежутком». Это состояние, когда мозг, заливаемый кровью, еще пытается работать, компенсировать давление, но резервы иссякают, и наступает катастрофа. Если бы я оставила его дома, поведясь на его адекватность и отсутствие симптомов, до утра бы он не дожил. Просто уснул бы и не проснулся.
Я выдохнула. Его уже забирали в операционную. Надеюсь, успеют.
В машину вернулась на ватных ногах. Дядя Миша молчал, только заботливо протянул мне пирожок с картошкой и обжаренным луком, приготовленный заботливыми руками жены. Я приняла его, как лекарство.
Но ночь не желала отпускать. Едва доела, как поступил новый вызов. «ДТП на трассе, двое пострадавших, зажаты в автомобиле». Метель, которая начиналась еще вечером, к утру разыгралась не на шутку. Трасса за городом, ветер бьет в лицо колючей ледяной крупой, видимость – метров двадцать. Мы домчались с мигалками, но осторожно, чтобы не влететь во что-нибудь.
Картина была жуткая: легковушка всмятку, врезалась в фуру, стоящую на обочине. МЧС уже работали болгарками, вырезая дверь со стороны водителя. В машине – двое. Водитель, мужчина лет пятидесяти, бледный, зажатый рулем. Пассажир, помоложе, без сознания, но дышит.
Мы работали на адреналине, позабыв о холоде. Ветер выдувал все тепло, руки коченели даже в толстых перчатках. Нужно было срочно снимать ЭКГ водителю, потому что при ударе грудной клеткой о руль часто случается тупая травма сердца, которая может привести к фатальной аритмии в любой момент. Я развернула дефибриллятор, переключила его в режим монитора, налепила электроды на грудь, нажала кнопку включения... И ничего. Экран остался черным, как та ночь за окном. Тишина. Ни писка, ни свечения.
Я нажала еще раз. Бесполезно. Я посмотрела на индикатор заряда батареи – он не горел. Аккумулятор сдох. Мороз минус 20 сделал свое дело, а зарядное устройство в машине, пока мы тряслись по ухабам, просто отошло от розетки. Я это не проверила. Упустила.
Знаете это чувство? Когда у тебя в руках аппарат за миллион, умная техника, призванная спасать жизни, а толку от него ровно столько же, сколько от куска кирпича. Искры от болгарки летят во все стороны, освещая искореженный металл и наши перекошенные лица. Напарник подсвечивает мне фонариком, я пытаюсь нащупать пульс на сонной артерии через холодную кожу. Нашла. Есть! Ритм пока ровный. Но что там внутри – загадка.
Пришлось работать «по старинке», как учили в институте старые доктора. Глазами, руками, интуицией. По цвету кожи, по дыханию, по пульсу. Вытащили пострадавших из машины, уложили на щиты, загрузили в «Газель». Всю дорогу до клиники я не отрывала руку от пульса водителя, считая удары, боясь пропустить момент срыва ритма. Довезли. Сдали в реанимацию. Живые. Обоих.
В клинике, когда мы уже выгружали носилки, я, чисто механически, нажала кнопку включения на дефибрилляторе. Аппарат, отогревшись в тепле, радостно пискнул, и на экране загорелась ровная линия. Он работал. Мне захотелось взять его за шнур и расшибить об стену. Но вместо этого просто выключила его и пошла греться.
Рассвет уже занимался, когда диспетчер прислала нам последний вызов этой ночи. «Мужчина, 33 года. Повод: неадекватное поведение, агрессия». Я думала, что меня уже ничем не удивить. Ошибалась.
Вызывала мать, пожилая женщина в халате, с заплаканными глазами.
– Сын вернулся с вахты, три дня праздновал, а теперь... теперь видит чертей. Заперся в туалете и отбивается.
Мы поднялись на пятый этаж хрущевки. Из-за двери туалета доносился глухой стук и бормотание. Постучались, представились. В ответ – удар шваброй по двери. Классика. Делирий, он же «белочка». Алкогольный психоз.
Уговоры не помогали. Пришлось взламывать дверь. Парень, лет тридцати, худой, заросший щетиной, стоял в углу и отбивался от воображаемых врагов. Он размахивал шваброй, кричал, что сейчас его атакуют «нападающие пауки». Мы, действуя слаженно, втроем, благо мама пациента оказалась не слишком старой, его скрутили, вкатили успокоительное. Он постепенно обмяк, перестал сопротивляться, погрузили на носилки.
В машине он лежал тихо, смотрел в потолок. И вдруг его руки начали двигаться. Он стал пальцами ловить что-то в воздухе, прямо перед своим лицом. Схватил, поднес ко рту и начал жевать. Причем делал это смачно, с аппетитом, причмокивая. Глаза его горели каким-то блаженным светом.
– Что ешь? – спросила я, наблюдая за этим действом. Парень повернул ко мне голову, и на его лице расплылась довольная улыбка.
– Да вот, – ответил он, чавкая. – Семечки у вас тут с крыши падают. Крупные такие, золотые. Вкусные.
Я посмотрела на крышу «Газели». Ничего. А он реально видел золото, хватал его ртом и наслаждался вкусом. Это тот самый момент, когда мозг, истерзанный алкоголем и его отменой, начинает генерировать такие яркие галлюцинации, что человек верит в них на все сто процентов. Для него эти золотые семечки были реальнее, чем наша бригада, чем эта железная коробка, везущая пациента в новую жизнь.
Мы довезли его до наркологии. Когда заносили в приемный покой, он уже начал приходить в себя от седации. Золотые семечки закончились, уступив место суровой реальности: белым стенам, яркому свету и капельницам с физраствором и витаминами.
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула морозный воздух. Ночь закончилась. Восемь утра. Начало новой смены? Нет, слава богу, моя закончилась. Я села в машину. Дядя Миша устало крутил баранку, направляясь на подстанцию. В салоне пахло лекарствами, кровью и потом. И где-то, казалось, еще витал призрачный запах золотых семечек.
– Что, Эллина Родионовна, – спросил водитель, останавливаясь на светофоре. – Кто сильнее-то? Ван Дамм или Чак Норрис?
Я улыбнулась. Устало, но искренне.
– Чак Норрис, дядь Миша. Потому что Чак Норрис уши не ест.
Он хмыкнул, и мы поехали дальше. А где-то там, в приемном покое нейрохирургии, боролся за жизнь мужик с «тихой» травмой, в роддоме лежал родившийся в лифте малыш, в общежитии на Северной Колян, наверное, все еще икал, вспоминая. Просто выдалась такая ночь. Обычная рабочая ночь бригады «Скорой помощи».