Девчонка была бессовестно, просто сказочно хороша - густые светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке атласным покрывалом, ангельское личико с тонкими, изящными чертами, пухлые капризные губки. Феечка - да и только! Интересно, какого цвета у нее глаза? Наверняка, чистейшей небесной синевы, у подобного ангелочка просто не может быть других глаз. Жаль, их нельзя увидеть, не потревожив чуткий девичий сон. Она дышала тихо, спокойно, размеренно - юные ангелы не видят кошмаров, откуда бы им взяться в беспечно-конфетном розовом детстве? Года через три, когда время начнет свою беспощадную работу и из прелестной куколки вылупится почти зрелая, коварная хищница, а невинное девичье тельце обретет соблазнительные округлости, сны тоже станут иными.
Вот только вряд ли феечка доживет до этих сложных и прекрасных дней... жаль. Но такова безжалостная карма.
Если не она, то кто-то другой...
Зара легонько коснулся гладкого лобика, прижал к нему ладонь, содрогаясь от уродливого контраста - его собственная кожа напоминала мутное желе, пронизанное черными и синими сосудами. Казалось кощунством осквернять подобной пакостью нежную девичью чистоту.
Комната вокруг - нежно-бежевая, заваленная мягкими игрушками, какими-то дисками, косметикой, брошенными как попало и где попало шмотками, расплывалась, таяла, точно сливочное мороженое. Он на дух не выносил сладкое, его буквально выворачивало при одной мысли о липких конфетах и подобной пакости, но сливаясь с сознанием человека, начинаешь думать немного иначе. Феечка обожала сливочные ириски, белый пломбир с вкраплением шоколадной крошки, тянучий, приторно пахнущий зефир. Даже ее сон был пропитан запахами ванили, клубничных леденцов и фруктовой жвачки, а пальчики с блестящим розовым - ну, кто бы сомневался - маникюром, сжимали ореховый батончик в яркой упаковке.
- Светунь, в караоке с нами пойдешь? - подскочившая сзади пышка мало напоминала феечку, вернее - вообще никак. Носик-картошка, короткие пухлые пальцы, сальные волосы, небрежно стянутые резинкой. Таких подруг держат для контраста и подчеркивания собственной неотразимости - в чем-чем - а в последнем юная блондиночка разбиралась отлично. Так и не распечатанный батончик отправился в пушистую белую сумочку на тонком ремешке.
- Иду, конечно! А Леха с Владом тоже подойдут?
Сладкие мысли феечки сделались еще слаще - кто-то из вышеупомянутых явно был для нее поинтереснее шоколадки. Пожалуй, с невинностью и чистотой вышла небольшая промашка... ладно, это не его проблемы, пора заняться делом!
Бархатный черный мешочек ощутимо теплел в ладони, мягко шевелился, точно сидящее внутри него стремилось вырваться на свободу. Как назло, эта декорация была весьма неудачной для засева - жарило слишком яркое для осеннего дня солнце, кругом сновали шумные прохожие, орали дети. По пыльным, плавящимся от жары дорогам носились машины, с такой скоростью, будто сумасшедшие водилы пытались таким образом нагнать себе воздуха и охладиться.
Лаяли мелкие противные псины - одна даже пробежала сквозь него, волоча по асфальту выдранный из хозяйских рук поводок, следом с истошным воплем пронеслась полная, коротко стриженная тетка. Одно хорошо - в чужом сне он невидим и неслышим. Декорации вокруг то становились нестерпимо яркими, то начинали бледнеть; лица прохожих менялись на глазах, оплывали белым киселем. Нужно успеть засеять сон, пока феечка не проснулась окончательно, или не провалилась в другое сновидение. Торопливо выкопав в ближайшей клумбе ямку, Зара дернул завязки бархатного мешочка, вытряхнул на ладонь пару семян. Жирные и скользкие на ощупь, они напоминали комочки черного желе - за все время своей вынужденной службы, ему так и не удалось привыкнуть к этому ощущению. Семена полетели в ямку - он едва успел присыпать их землей и нараспев произнести нужные слова, как крепкая ладонь с силой приложила его по ягодицам. Он опешил, не сразу осознав, что мир вокруг резко изменился - какие-то приземистые гаражи, кучи мусора, тошнотворная табачная вонь, отравившая воздух. Солнце казалось малиново-красным - здесь, в этом сновидении, явно наступал закат.
- Светка-миньетка, хочешь мою конфетку? - сзади противно загоготали. К своей досаде Зара понял, что при перебросе из одного сна в другой слился с телом феечки - такое иногда случалось. Сейчас "его" разглядывали сразу три похотливые рожи - каждой из этих рож было навскидку, лет по восемнадцать, не меньше. Что же милая Светочка забыла среди них? Впрочем, ответ он уже сам понял - видно, скромных карманных далеко не такой скромной девочке явно не хватало. Может, новую сумочку захотела, или айфон?
Ладно, этот сон уже засеян, пора выбираться отсюда и молить всех темных богов, чтобы нужные слова были сказаны правильно, без ошибок. Если семена не взойдут... лучше об этом даже не думать!
Он, как учили, мысленно нарисовал перед собой место, откуда зашел в сон. Маленькая бежевая спаленка, пахнущая цветочным кремом для рук, приторно-сладкими духами и молочным шоколадом. Мягкие игрушки, всюду, куда падает взгляд, разбросанные журналы с губастыми модельками на обложках, яркие тюбики туши и блеска для губ, валяющиеся на столике возле зеркала. Картинка становилась выпуклой, объемной, мир сна наоборот расплывался и выцветал. Наконец, его выбросило наружу с такой силой, что он едва не вылетел через ближайшую стену. Успел зацепиться за подлокотник кресла, до хруста сжав пальцы, рухнул на пол и с облегчением перевел дух. Сила гравитации и плотность предметов во снах и реальности ощутимо различалась - еще не хватало влететь прямиком в стену и застрять там намертво!
В бархатном мешочке оставалось еще несколько семян - нужно было поторопиться и опустошить его до рассвета. Отыскать еще хотя бы двух-трех людей, уснувших достаточно крепко, но не настолько, чтобы не видеть снов. Слишком усталые люди, спящие, что называется, без задних ног, ему не нужны - сознание у таких блуждает в кромешной тьме. Нервные, просыпающиеся на каждый шорох, тоже не годятся - сновидения у них лопаются за секунду, точно мыльные пузыри. Не то, что засеять - оглянуться не успеешь! Сны у любителей глотать всякую дрянь, типа веселых таблеточек, куда красочнее и бредовее - но туда лучше не соваться вовсе, затянет, как в трясину!
Остаются совсем юные - их сон пока еще крепок, чист и не отравлен взрослыми, кредитно-ипотечными проблемами, не дающими забыться, даже глубокой ночью.
Зара склонил голову набок, прислушался. Многоэтажный дом напоминал бетонный муравейник, кишащий невидимой и неслышимой людям жизнью. В воздухе беспрестанно сновали духошки - мелкие прозрачные существа, похожие на мотыльков - они потихоньку, по капле, подсасывали энергию обитателей квартир, почти незаметно, неощутимо. Но когда их становилось слишком много в одном месте, люди начинали хиреть, обзаводились кучей болячек и очень быстро умирали. Никто из них не знал, к каким последствиям приводит привычка вечно кучковаться в тесных пространствах, дыша друг на друга ненавистью, злобой, постоянной усталостью. Эмоции, подобно ядовитым парам, пропитывали воздух, оседали на стенах, потолке, кухонной плитке. Иногда в таких квартирках заводилось кое-что похуже прожорливых мелких паразитов.
По стенам вязко, масляно текла густая желтоватая слизь, полная копошащихся внутри темных личинок. От нее исходил резкий мускусный душок, с рыбной примесью. Да, застарелая похоть тоже способна сгущаться до консистенции сливок, выкармливая собой кучу всякой погани. Но эту мелкую пакость не сравнить с тем, что порождает проливаемая в стенах жилого дома свежая кровь...
Феечка заворочалась на кровати, тяжело вздохнула, не просыпаясь. Скоро семена дадут свои всходы - не в эту ночь, и даже не в следующую - но обязательно. Конечно, если он все сделал, как надо - ошибаться нельзя. Через стену из соседней квартиры отчетливо пахнуло смертью - этот сладкий ледяной аромат не спутать ни с чем другим. Кто-то освободился из оков бренной плоти и сейчас, наверняка растерянно стоял возле медленно остывающего тела, не в силах осознать, принять... если повезет, новопокойному удастся покинуть стены дома раньше, чем до него доберутся обитатели изнаночного мира. Если же нет - тогда повезет уже им самим. Не все "изнаночники" умели и могли охотиться на живых - многим проще было крутиться возле умирающего человека, чтобы сладкая душа сама покинула тело и тут же стала сытным ужином.
А вот ему надо искать живых. Засевающий Разум- это вам не какой-то падальщик, тут работа посложнее и намного интереснее!
Проходя мимо феечкиного зеркала Зара не утерпел и бросил на него косой взгляд. Сколько раз ведь зарекался так не делать... чай, не трепетная барышня! Но какая-то болезненная, нездоровая тяга заставляла каждый раз повторять эту пытку.
Из зеркальной глубины на него смотрел преотвратный тип. Тощее тело, обтянутое полупрозрачной серой кожей, темные провалы глазниц, тусклые серые лохмы, сосульками свисающие на лицо. Ниже пояса не было даже ног - тело переходило в нечто расплывчатое, желеобразное. Красавец, да и только! Старшие говорили - к этому быстро привыкаешь. Он сеял кошмары уже два года - а привыкнуть не мог. Ему нравилось новое имя - Зара - Засевающий Разум. Нравилось блуждать в чужих сновидениях - иногда забавных, а порой откровенно бредовых, даже грязных, и засевать их ядовитыми зернами. Он любил прохладный воздух ночи, ощущение полета сквозь время и пространство, свое бессмертное бытие и чувство власти над смертными.
Но... он ненавидел свое гнусное тело, костлявые, непомерно длинные руки с серыми пальцами, студенистую серую кожу. И, предложи ему кто-нибудь отдать свое бессмертие и мешочек с заветными семенами за прежнее - гладкое и красивое лицо, чистую кожу, задорный блеск зеленых глаз - отдал бы, не задумываясь. Вот только никто не предложит ему поменяться, какой идиот захочет стать этакой гадостью добровольно? И если он не хочет превратиться их Засевающего в обычного, жалкого киша - пустую, истрепанную душонку, болтающуюся между миром живых и его изнанкой - ему лучше шевелить ногами... вернее, тем, что их теперь заменяло.
Зара беззвучно проскользнул через комнату к распахнутому настежь окну - июльские ночи стояли жаркие, душные, и феечка неустанно изводила родителей, требуя к себе в комнату кондиционер. А до этой поры держала окно открытым - хоть какая-то отдушина. Поток теплого воздуха мягко подхватил ночного бродягу, точно дружеская рука. Костлявое тело, напитавшись ветром, летело вперед - если кто из особо одаренных смертных и увидит его сейчас, примет за странную серую тень. Или за уродливую медузу. А то и вовсе, за обрывок тряпки или мусорный пакет, подхваченный ветром. Пакость-то какая, тьфу!
А ведь когда-то он был красив... чертовски хорош, просто до дрожи! Жаль, это время ушло...
Он безвучно скользил между каменными высотками, полными живых и мертвых, крепко спящих и чутко дремлющих. Прислушивался к мерному дыханию, обрывистым шепоткам, трепету ресниц. Выбирая нужный сон, нельзя ошибиться.
До рассвета оставалось не так много времени...
***
Если у вас нету дома - пожары ему не страшны,
И жена не уйдет к другому, если у вас нет жены...
Строчки из незатейливой песни раз за разом прокручивались в голове. Мать обожала старые, советские фильмы и могла пересматривать их тысячи раз. Матвей никогда не смотрел фильмы большего одного раза. Это было бессмысленно, глупо. Если фильм хорош - все лучшее от него ты почерпнешь уже с первого просмотра, во второй раз это будет пустой бульон, без кости. Если фильм плох - пересматривать и вовсе незачем. Ему хватило один раз услышать ту самую песню, но по-настоящему ее смысл раскрылся сейчас. И он был отвратителен в своей простоте.
Пока тебе нечего терять, ты всесилен. Ни одна тварь на свете не заставит тебя поступить вопреки своей воле, ибо рычагов давления нет, как и нитей, за которые можно тянуть, превращая человека в безвольную марионетку. Хоть голодом, хоть холодом - вольный всегда волен выбирать. Но если найдется хоть одна такая нить, та самая, болезненная точка, в которую достаточно ткнуть пальцем, проклятая Ахиллесова пята...
Матвею в этом году исполнилось ровно двадцать. Золотой медалист, блестящий спортсмен, без всяких усилий поступивший на бюджетное отделение в заранее выбранный вуз. Он был до одури красив - во всяком случае, так считали все вокруг. Девицы, всех сортов и мастей, липли к нему без стыда и совести. Иногда он снисходил до самых прилипчивых, чтобы тут же забыть о них на следующее утро. Короткая физическая близость не приносила особого удовольствия, просто помогала сбросить скопившееся напряжение. Он ни разу не был влюблен - даже просто заинтересован. Гладкие девичьи личики - курносые, конопатые, с пухлыми губками, смуглые и бледные - ничем не различались для него, как и прочие их достоинства. При всем желании, Матвей не мог бы вспомнить их имен. Он был хорош в учебе, спорте, самостоятелен в быту, неплохо обеспечен материально. Отец, покинувший семью, когда сыну едва исполнилось пять лет, щедро откупался деньгами от родительских обязанностей и обещал позже, когда Матвей окончит учебу, купить ему хорошую квартиру.
Пока тот жил на съемной двушке, исправно посещал лекции, сдавал всевозможные зачеты, в свободное время подрабатывал, делая курсовые разным неудачникам. И откровенно скучал. С матерью и ее третьим по счету мужем он давно не общался, оборвав все связи сразу после поступления. Просто покидал вещи в сумку, под истеричные протесты, небрежно отпихнул с дороги вечно сопливого младшенького - мамину бусинку-отраду-булочку - и вышел из опостылевшей квартиры, хлопком двери поставив последнюю точку между прошлым и будущим. С тех пор, жизнь напоминала безвкусную мочалку в яркой обертке. Его любили преподаватели, обожали однокурсницы и ненавидели их ухажеры, постыдно меркнущие на фоне высокого, подтянутого парня со светлыми, как вода и холодными, точно лед, глазами. Пару раз его даже пытались поколотить, но особого успеха не достигли - Матвей со школы умел за себя постоять.
Он никогда ничего не делал наполовину - если брался, шел до конца. В свои двадцать, мог почти с одинаковой легкостью переломать руки не в меру ревнивым идиотам со своего потока, починить сломавшийся фен или розетку, нажарить золотистой хрустящей картошки и сварить суп. Близких друзей у него не было - да и не хотелось. Он плыл по течению, принимая как должное щедрые дары жизни.
И ошибся всего один раз. Или нет?
Его ошибка - Ахиллесова пята,тот самый крючок под губой неосторожной щучки, за которую ее подтягивают все ближе к краю полыньи - мирно сопел, уютно заклубочившись на продавленном диване. Он сидел рядом, задумчиво глядя на некрасивое, простенькое личико, маленький нос-кнопочку, короткие рыжеватые волосы, чуть оттопыренные ушки. При первой встрече Матвей сдуру решил, что ей лет четырнадцать-пятнадцать, и слегка удивился, узнав, что Кнопка старше его почти на год. Их странные отношения длились почти три месяца - отношения, которым лучше было вовсе не начинаться. Матвей на дух не переносил любой алкоголь - но в тот злополучный вечер он сделал первую ошибку. День выдался поганый - с утра, по дороге в вуз, ему попалась сбитая машиной дворняга. Вопреки устоявшейся привычке не замечать подобные вещи - себе дороже - он завернул жалобно визжащую псину в свою куртку, вызвал такси и, вместо лекций, поехал прямиком в ветклинику. Увы, спасти бедолагу не смогли. Вечером, пытаясь забыться, он пошел на злополучные посиделки с парочкой однокурсников - сбитая дворняга не выходила из головы. В детстве у него была собака - рыжая и лопоухая - по нелепому совпадению, ее жизнь тоже оборвалась под колесами очередного, больного на голову лихача. Матвей не помнил, чтобы потом ему хоть раз было так же больно - даже после развода родителей и появления отчима, любителя шумных застолий и "мужского воспитания", подразумевавшего исключительно побои. Он сам не заметил, как протянул стакан за добавкой - раз-другой...
Очнулся он от сырого, противного холода. Какая-то девица, склонившись над ним, хлопала по щекам твердыми ладошками, трясла за грудки и гневно что-то лопотала, насчет "алкашни несчастной". Матвей вяло отпихнул ее, попытался встать и снова упал, уронив свою спасительницу прямиком в сырой февральский снег. Хотелось закрыть глаза и спать-спать-спать...
В тот раз она все же растолкала его и, едва не на спине, уволокла к себе, в дешевую общажную комнатку. Стащила обувь и одежду, не обращая внимания на протесты, крепко растерла чем-то пахучим и вонючим, и сунула под одеяло. На другой день, очухавшись с трещащей головой и распухшим горлом, он долго пытался понять, куда и когда успел вляпаться, чтобы лечь в постель с этакой мымрой. От денег в благодарность Варвара - или как он ее потом прозвал - Кнопка - отказалась сразу и сурово, посоветовав Матвею купить себе на них таблетки от головы. А лучше - сразу, от идиотизма...
Пришлось поднапрячь фантазию и прийти в гости повторно, с пакетом фруктов, коробкой горячей пиццы и огромным тортом. Выживавшая в большом городе без всякой помощи студентка медучилища не была избалована вкусной едой и сладкому обрадовалась, будто золотому колечку с брюликом. Матвей чуть улыбнулся, поняв, что немного реабилитировал себя в глазах Кнопки, согласился выпить дешевый, премерзкий на вкус чай с ягодной отдушкой, которую не сумел забить даже острый вкус пеперони из пиццы, потом, внезапно для себя, предложил сходить прогуляться до ближайшего парка, на выходных. И... пропал.
Он никогда до этого не страдал по-настоящему - в подростковом возрасте мать, озабоченная чрезмерной холодностью и флегматичностью сына, пару раз водила его к психологам. Ему даже пытались ставить какие-то мудреные диагнозы, навроде: "Алекситимия" и еще чего-то там, но потом отчим узнал стоимость этих самых психологов, прописал Матвею собственное лечение ремнем, мать обошлась громкой словесной выволочкой, и походы прекратились.
Отношения с Кнопкой не походили на розовые слюни из мыльных опер, которые мать обожала еще больше советских киношек. Не похоже это было и на отношения влюбленных парочек с его потока - ревности, страсти-мордасти, клубы-тусовки-измены - и снова-здорово. Кнопке не нравился его мажорский образ жизни и привычка жить исключительно для своего комфорта, Матвея раздражала ее общажная, воняющая нищетой комнатка, жесткий неудобный диван, вечная привычка подруги подрываться по первому звонку. Варьку хотели всегда и все - подружки, чтобы сморкаться в нее, как в жилетку; пожилая тетя Маша, из дома напротив, померить давление нахаляву, получить укол в обрюзгшую пятую точку, или просто сгонять безотказную дурочку в магазин. Еще она в свой выходной могла посидеть с чужим дитем, помочь вымыть кому-то окна...
Кнопка редко соглашалась бывать у него в гостях, но от себя не гнала, никогда не брала деньги, хотя явно недоедала, и сразу предупредила - попробует заявиться к ней с золотом или чем-то в этом роде, полетит с ним с лестницы, вниз головой. Матвей не понял, но принял. Он приносил ей копченое мясо, колбасу, мороженое; если девушка в очередной раз сидела с чужим дитем, покупал Киндеры. Однажды, на прогулке, завел Варьку в "случайно" попавшийся на дороге обувной магазин и купил красивые теплые сапожки, взамен ее, вконец расклеившихся уродцев. Близость у них бывала редко, но каждый раз это становилось безумием.
Матвей напрочь забывал о жестком, скрипучем диване, от которого спина потом болела еще сутки, о въедливом кисловатом запахе нищеты, кричащей изо всех углов уродливой тесной комнатки. Он целовал узкие, всегда прохладные ладошки, тонкую шею с трепещущей жилкой, выступающие ключицы, вдыхал запах кожи, волос. Ему казалось, что руки у него настолько огромные, что запросто переломят хрупкие птичьи косточки - хотелось быть страшно нежным, но Варька лишь смеялась, толкала его на спину и садилась сверху. Дешевая блузочка сползала с плеч, открывая молочную кожу с чуть заметной россыпью веснушек - Матвей терял рассудок. В такие минуты казалось, что ни одной девушки в его жизни не было - только она. Первая, единственная...
***
***
Он далеко не сразу понял, что не может без нее жить. Не может, и все тут! В ответ на его неумелые попытки объясниться Кнопка только явзительно рассмеялась:
- Уровни не совпадают, Моть! - так она сказала, заправляя за розовое ушко выбившуюся прядь. - Я окончу мед и уеду отсюда, обратно в свою глушь, буду там людей лечить. А ты живи, как привык... как выучишься, откроешь свой бизнес, дом купишь, машину крутую. А вообще - лучше бы с матерью помирился, сам же потом жалеть всю жизнь будешь! Я со своей перед отъездом поругалась в пух и прах - а когда через месяц домой приехала, ее уже похоронили. Инфаркт, два дня только пролежала - а мне отец с братом даже не позвонили - сказали, мол я ее довела. Мне с этим и жить... так что, не надо твоих признаний тут, сама свой крест вывезу; если смогу людей спасать, будет от меня хоть какая-то польза!
Матвей злился, пробовал спорить, но его прогоняли. Он думал о ней на нудных парах, утративших всякое значение, по дороге домой, перед сном, по утрам, когда кухню наполнял аромат свежесваренного кофе. Привычное спокойствие не возвращалось, хотелось сейчас же бежать туда к Кнопке, в общагу, сидеть на продавленном диване, пить дешевый вонючий чай и смотреть, как она взъерошенным бельчонком мелькает по комнате. Кнопка не умела просто сидеть на месте - она все время бегала - то с конспектами, то с телефоном, утешая и консультируя очередного страждущего, то перебирая какие-то вещи, перекладывая их с места на место. Однажды, устав наблюдать за ее мельтешением, он встал к плите, поджарил картошку и напек горку пышных, золотистых оладий. Кнопка пришла в восторг и сказала что-то вроде: "Талантище ты мое!" Матвей засмущался и чуть не растекся сиропом, к своим же оладьям.
Это было всего месяц назад. А казалось - прошла целая вечность.
Он задумчиво крутил в пальцах телефон. Одно-единственное сообщение:
"Не приходи больше, никогда..."
В последнее время с Варькой творилось неладное. Она стала бледной, хмурой, шарахалась от каждого звука. На вопросы коротко ответила, что в больницу, где студенты-медики проходили практику, недавно привезли тринадцатилетнюю девчушку. Здоровая юная блондиночка в последние дни вела себя неадекватно, пряталась в комнате, почти не спала ночами. Обеспокоенные родители хотели отвезти дочь к врачу, но не успели. Та сиганула из окна многоэтажки - на свою беду, умереть сразу ей не удалось. На то, что доставила в
больницу "Скорая" невозможно было смотреть без слез. Правда, мучилась она недолго.
- Понимаешь, она ведь не наркоманкой была... и случай далеко не первый! Недавно двоих привозили уже - парня-студента и девчонку еще одну, школьницу. То же самое - внезапная агрессия, панические припадки, отказ от еды и сна, потом парень на брата с ножом кинулся, ему горло перерезал и себе все искромсал. Школьница на улицу выбежала, прямо под машину... у обоих в крови ни наркотиков, ни алкоголя, понимаешь, Моть? Они же дети... совсем еще...
В ту ночь Кнопка долго не могла уснуть, всхлипывала у него на плече, говорила, что медик из нее никогда не получится. Матвей сцеловывал ее слезы, успокаивал, как мог. Утром, как ни в чем не бывало, она собиралась на учебу, замазывала круги под глазами тоналкой и поторапливала его одеваться живее.
А еще через несколько дней отправила это сообщение. Придя к ней, Матвей узнал, что Варька-Кнопка пропала. Просто не явилась на пары, и вообще никуда не пришла. Полиция неохотно, но начала поиски, особенно когда он сильно попросил об этом, всеми своими купюрами. Ее нашли за городом, окоченевшую, еле живую. Май выдался холодным, непрерывно лил ледяной злой дождь.
Он сидел возле ее кровати, слушая мерный писк приборов. Гладил холодную ладошку. Он не спал уже третьи сутки.
"Кнопка, проснись... Варька... слышишь?"
Комната вокруг расплывалась серым маревом, таяла, текла.
Они шли по заснеженному парку, держась за руки. Кнопка смеялась, он целовал ее холодные розовые щеки. А из-под талого сырого снега медленно пробивались наверх липкие серые студенистые ростки. Они пульсировали, тянулись к Варьке... ее глаза темнели, наполняясь смертью.
- Не надо, отпустите ее, слышишь? Варька... Варь, я люблю тебя... Кнопка...
"Кошмары прорастают... семена засеяны..."
- Что угодно, умоляю! Что угодно!
Ледяная липкая ладонь сжала его подбородок.
"Красивый... я был таким же... я бы хотел..."
- Возьми! Слышишь? Возьми меня за нее!
Свет на потолке моргнул и погас - всего на миг.
Варька открыла глаза. Ей казалось, рядом кто-то был, нежно гладил руку, с тянущейся к ней трубкой капельницы. Но палата была пуста.
Новый Засевающий Разум стоял над конопатой девочкой, не смея тронуть, коснуться. Ей не надо видеть его таким. Скоро придет ночь и время его первой охоты...
Высокий красивый блондин медленно шел по городу, любуясь своим отражением в каждой витрине. Какой же он ослепительно красивый!
И как же хорошо не сеять липкие ядовитые семена, ночи напролет, а просто жить...
Автор: Effi
Источник: https://litclubbs.ru/articles/74036-zamena.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: