Вечер в избе Гостёны проходил весело. Девка собрала в горнице едва ли не полдеревни подружек, и того не меньше парней. Старшие сродники Гостёны ушли на свои посиделки к соседям, потому никто не мешал молодым разойтись вовсю и в шутках-прибаутках, и в песнях, и даже плясках.
Токмо Третьяк сидел понурый. Братья с женками все-таки вытолкали его из дому – ступай, мол, развей кручину, - и он пошел, не чуя на то никакой охоты.
Гостёна и так, и эдак пыталась растормошить хмурого парня, но тот не поддавался на ее хитрые уловки. Краем уха пару раз он услыхал, как девки шептались: «Третьяк, знамо, в отца пошел: такой же дикарь нелюдимый!» Услышанное еще более разозлило его, но встать и пойти восвояси не давала Гостёна: она загородила своим пышным телом проход к двери и затеяла шумную игру-забаву, в которую вовлекла всех до единого. Молча сидя под взрывы хохота и выкрики парней, то и дело дразнящих девок, Третьяк мыслил о своем, как вдруг…
Дверь горницы распахнулась, и на пороге появилась Малуша. Третьяк эдак и обомлел, увидав свою зазнобу: не гадал, не чаял, а тут – на тебе!
- Ой, глядите-ка, кого ветром к нам занесло! – хохотнула Гостёна. – Малуша! А давеча ты мне сказывала, не придешь, с бабой Светаной останешься вечер коротать! Полегчало ей, никак?
- Есть немного, - девка скромно опустила глаза.
- Ну, скидывай теплую одежу и местечко на лавке занимай! Мы тут игру веселую затеяли.
Малуша, чуя на себе любопытные взгляды, невольно заалелась. По горнице пробежал шепоток: девки по углам захихикали, парни стали перемигиваться, кивая на Третьяка. Гостёна мыслила было посадить новую гостью на лавку к девкам, да тут Стемир, будь он неладен, громко воскликнул:
- Айда к нам сюды, Малуша! Вона, промеж мною и Третьяком местечко сыщется!
Девки прыснули со смеху еще громче, а Улита, его нареченная невеста, искоса бросила на жениха недовольный взгляд, но смолчала. Малуша замерла в нерешительности посреди горницы, затем кинулась было в противоположный от Третьяка угол, но тот подал голос:
- Ступай к нам, Малуша! Места довольно…
Все сразу стихли и оборотили взоры на него. Третьяк подвинулся на своей лавке, потеснив рядом сидящих, и освободил порядочный промежуток. Деваться было некуда: Малуша пошла к нему и села рядом. От взора парня не укрылось, что девка явилась нарядная – в яркой поневе и расшитой рубахе, с алыми лентами в темных косах. Не смогла Малуша скрыть и своего волнения. Третьяк сразу приметил, как трепетали сережки-ягодки в ее ушах и мелко дрожали руки, сложенные на коленях. Потому, когда собравшиеся перестали на них пялиться, он тихо проговорил:
- Мыслил, что зазря сюда явился, а теперь гляжу – вовсе нет!
Малуша заалелась еще сильнее:
- Бабушка мне велела пойти… дабы маленько я отвлеклась от забот насущных…
- Мудра твоя баба Светана! – хмыкнул Третьяк. – Токмо в одном ее не пойму…
- В чем же?
Малуша все еще избегала глядеть на парня. Сердце ее ухало в груди отбойным молотом, будто она собиралась сотворить нечто постыдное, и никак не решалась. А, меж тем, баба Светана сама ей наказывала, провожая из дому: «Встретишь Третьяка – не чурайся его! Потолкуй ласково, по-доброму… авось, и само сладится… дело молодое!»
Парень, меж тем, проговорил:
- В толк не возьму, пошто она тебя одну в лес отпускает! Ладно я – права не имею приказать…
- Не имеешь! – перебила его Малуша. – Покамест токмо бабушка мне и указ!
- Покамест?
- Ну… из старших сродников надо мною более никого… муж – дело иное…
- А был бы муж, его бы ты слушалась?
Третьяк воззрился на нее в упор, прожигая темным взглядом. Девке почудилось, что она вот эдак и сгорит на месте от неловкости.
- Как мужа не слушаться! – ответила Малуша невозмутимо и сделала вид, что увлеклась общей игрой.
- Был бы я твоим мужем… - пробормотал Третьяк, - ни за что бы одну нынче в лес не пустил!
Он произнес это тихо, но девка расслышала его слова. Свое волнение она постаралась сокрыть за притворным смехом и шепнула ему:
- Гляди-ка! Гляди на Гостёну! Вот потеха!
Но Третьяку было не до общего веселья. Исподтишка он то и дело кидал взоры на Малушу, мрачнея все больше и больше. Некоторые парни красноречиво поглядывали на молодую травницу, но отпускать шуточки не решались: дюже уж сурово взирал на них Третьяк. Казалось, он готов был мигом пресечь любые попытки соперников завладеть вниманием Малуши. Парень оберегал девку словно свою добычу – подобно тому, как ревностно охраняет цепной пес доставшуюся ему лакомую кость.
Гостёна тем временем выдумала новую забаву и подозвала к себе на середину горницы несколько парней, а затем и девок. Стемир, выскочивший играть вместе со своей невестой, Улитой, все не унимался:
- Ну, айда с нами, Третьяк! Пошто сидишь, будто кислого объелся?!
- Неохота мне, - буркнул тот.
- Тогда Малуша – ступай сюды!
Стемир схватил девку за руку и потащил было за собой, но Третьяк цепко ухватился за край девичьего подола:
- Не пущу!
- Чего?! – опешил Стемир.
- А того! Неча тут зубоскалить… с невестой своей, вона, забавляйся!
- Да что с тобой, Третьяк?! – в негодовании воскликнула Малуша. – В уме ли ты?!
- И впрямь! – рыкнул тот. – Не в себе я нынче… пойду лучше восвояси, дабы веселью вашему не мешать!
На мгновение в горнице воцарилась тишина, а затем собравшиеся дружно расхохотались.
- Ох, Третьяк! – загоготал громче всех Стемир. – Лю́ба тебе Малуша, так эдак и молви! Чего таиться-то?! Ишь как взвился-то! Свататься-то когда мыслишь?! Пошто тянешь-то?!
Девки в открытую потешались над побагровевшим до самых ушей парнем, а Малуша… Малуша стояла посреди горницы – смущенная, раздосадованная, и глядела в пол. Она уже жалела, что послушалась уговоров бабки Светаны и пришла к Гостёне – другим на потеху, себе на горе. Но кому и впрямь хотелось провалиться сквозь землю, так это Третьяку. Не выдержав всеобщих насмешек, он схватил свою теплую одежу и выскочил прочь из избы, в темноту осеннего вечера…
Некоторое время парень стоял на крыльце, пытаясь унять разыгравшуюся внутри злобу. Ненавидел он, когда задевали его за живое, глумились над сокровенным! Стиснув зубы, Третьяк с силой хватил кулаком по бревенчатой стене и зарычал, содрав кожу в кровь. Но тут дверь избы внезапно распахнулась, и на пороге показалась… неужто?
- Малуша? Ты чего тут?
Глаза девки блестели от слез в темноте. Налетел сильный порыв ветра, и Третьяк, недолго думая, прикрыл собою Малушу от непогоды.
- Ты… не серчай на них, Третьяк! – глухо проговорила она. – Девки наши востры на язык, да и парни под стать им будут. Весело им, вот над другими и потешаются!
- Пошто ж ты убёгла, коли там эдак весело? – едко вопросил Третьяк.
- Мне это все не в радость…
Парень отступил на шаг назад и пристально поглядел на Малушу.
- Сказывала ты мне, что другой тебе люб. Был он тут, нынче, у Гостёны? Был среди них?
Третьяк указал пальцем на избу. Малуша покачала головой.
- А может, Стемир это?! Эка его разобрало на веселье-то! У самого свадьба на носу, а он все никак не угомонится! Дык я пойду, проучу его маленько!
- Не надобно!
- Пошто ж – не надобно, коли он воду без конца му́тит?!
- Да не он это… и ты меня, Третьяк, больше не мучай, не вопрошай ничего…
- Эх, Малуша! – горестно воскликнул парень. – Кабы мог я позабыть тебя, да все без толку! Вижу ведь, что и ты несчастлива, и я тако же…
- Я – несчастлива?
- А разве нет?
Он отодвинул кулаком волосы со лба, размазав при этом кровь по коже.
- Чего это у тебя? – испугалась Малуша. – Поранился, никак?
- Да… пустое… - махнул рукой Третьяк.
- Ну-ка, покажи мне руку!
Парень протянул ей свою ладонь. Малуша прикоснулась к ней дрожащими пальцами, перевернула тыльной стороной и даже в темноте разглядела окровавленные костяшки пальцев. Кожа на них была содрана, а из ранок сочилась кровь.
- Это где ж ты поспел-то?
- Будет ужо глазеть, - буркнул Третьяк и спрятал руку. – Само заживет!
Девка вздохнула:
- Пойдем-ка к нам с бабушкой – снадобье наложу. Пошто тебе мучиться? Вона, рубаху еще измараешь.
- К вам с бабой Светаной? – с сомнением глянул на нее Третьяк.
- Угу, - кивнула Малуша. – Все равно сюда уж не воротимся! Бабушка тебе отвара состряпает – особого, который душу успокоит.
Она сошла по ступеням с крыльца и махнула рукой Третьяку.
- Ты это токмо из жалости делаешь? – вопросил он.
Девка растерялась было, но в это мгновение распахнулась дверь избы, и на крыльцо вывалилась дородная Гостёна.
- Эй, вы пошто тут? Айда в избу – продрогнете! Будет вам дуться! Идем, Третьяк!
Она схватила парня за руку, но тот отмахнулся:
- Нет уж, благодарствую! Восвояси я…
- А ты, Малуша?
- Не серчай, Гостёна! Пойдем мы…
- Куда ж это?!
- К бабушке Светане, снадобье одно приискать!
- Вот оно как! Что ж, скатертью дорога!
Гостёна с досадой захлопнула дверь избы.
Доро́гой Третьяк шел молча. Малуша вела его в родной дом, не ведая, как подступиться нему. Заговаривать о сватовстве первой она и не мыслила – помнила ведь, что сама погнала парня от себя. Потому Малуша возлагала надежды на случай.
«Авось все и устроится как-нибудь, - металось в ее голове. – Чай, бабушка с ним потолкует!»
Меж тем, бабка Светана, ожидая внучку, не ложилась. Сидя за столом, она занималась кореньями, что девка притащила из лесу. Завидев на пороге Малушу вместе с Третьяком, старуха ахнула:
- Ох! Да вы напару явились, никак? Стряслось чего? Али Гладиле худо?
- Нынче Третьяку помощь надобна, - проговорила Малуша. – Поранился он: снадобье наложить бы не мешало!
- Ну, добро, добро! – запричитала травница. – Ты, девонька, сама управишься? А то мне подыматься-то нынче тяжко…
- Управлюсь, бабушка! – успокоила ее Малуша и пошла искать на полавошнике туесок.
- Ну и славно! Ну и хорошо! – затараторила бабка Светана. – Садись, сынок, к столу-то: в ногах правды нет. Где ж ты эдак покалечился-то – у Гостёны на посиделках, никак? Нешто сцепился с кем из парней?
- Да само как-то вышло, - буркнул Третьяк. – Пережил бы я, дак Малуша настояла…
- И правильно! – закивала старуха. – Сейчас и отварчик тебе состряпаем… вода токмо вышла. Сбегаешь, Малуша?
Бабка Светана бросила на внучку красноречивый взгляд. Третьяк подхватился было, но девка опередила его:
- Я схожу, а ты тряпицей покамест раны обмотай, не то кровь сочится…
Выскочив в сени, она в изнеможении прижалась спиной к двери: скорее бы, скорее бы все сладилось! Невыносимо было искать расположения того человека, коего прежде она гнала от себя.
- Хоть бы он скорее открылся бабушке, благословения испросил! – бормотала Малуша себе под нос, набирая воду. – Сговорились бы по-тихому да свадьбу, не мешкая, справили… эдак чтоб как можно неприметней… да как же! Поди, вся деревня соберется! Ох… каково это мучение – притворяться, радость изображать! А нету у меня в душе радости, нету… где-то нынче мой Ведагор? Мыслит ли обо мне? Сидит, небось, в своей лесной избе при свете лучины один-оденешенек…
Но Ведагор в ту пору не грелся у теплой печи. Закутавшись в дорожный плащ, с котомкой за спиной, он направлялся сквозь темноту наступающей ночи в Залесье. Мог бы, само собой, и обождать до утра, да не спалось чародею: мысли разные в голове бродили.
Нынче Малуша пожалобилась ему, что опасается за здравие своей бабки-знахарки. И, надо признать, недаром девка беспокоилась. Не открыл ей всего Ведагор, когда про змия черного сказывал, а ведь яд его растекся по крови старухи, и вытравить его ничем уж было нельзя. Теперь всякий день он станет подтачивать ее силы, и бабка Малуши однажды угаснет до сроку. Одно средство оставалось: оберег особый сделать да наказать знахарке его носить, не снимая.
Положа руку на́ сердце, Ведагор все еще был зол на старуху, вздумавшую лишить его наследника. Но оставаться равнодушным к просьбе своей лю́бой он не мог, потому порешил сделать все заради спасения бабки Светаны. Выбирая промеж нашейным оберегом али перстнем, Ведагор выбрал перстень, ибо слыхивал уж от Малуши, что старуха не желает носить на шее ничего, окромя своего христианского креста.
Осенняя ночь была темной, ветреной и колючей. Сопревшая палая листва шуршала под ногами, источая запах сырости и мокрой земли. Ведагор шел по лесу, освещая себе путь горящей головней, хотя вполне мог бы пробраться и наощупь. По пути в его памяти всплывали слова деда Прозора:
«Таков перстень, в который чародей силу свою вложит да тайным наговором запечатает, исцелит от тяжких недугов, годы жизни приумножит да сокровенное исполнит. Станет он питать жизнь человеческую подобно тому, как живительная влага питает корни цветка. На земле нет ничего вечного, но сила перстня чародейского способна творить чудеса…»
- И впрямь! – вслух рассуждал Ведагор. – Раздобуду простой перстень в Залесье и примусь за дело… знак на нем особый начертаю… эх… не скорая эта работа, ну не беда: много длинных ночей еще впереди… заради лю́бушки моей, заради сына нашего не грех и сей труд затеять… эдакую силу вложу в перстень – ничего не пожалею! Пущай бабка живет, годков не считает… тем легче Малуше дитя наше поднять будет! А после, когда придет срок, перстень ей же с сыном и останется…
В Залесье Ведагор явился еще затемно: в окошках избы Сбыслава зияла слепая чернота. Чародей, закутавшись в плащ, взошел на крыльцо и негромко, но настойчиво постучал в дверь, затем – еще и еще. Изнутри послышалась возня, топот, и, наконец, загрохотал засов: на пороге появился заспанный древодел с горящей щепой в руке.
- Матерь Божья! – отшатнулся он было от темной фигуры на крыльце.
Тогда Ведагор усмехнулся, скинул плащ и проговорил:
- Сбыслав! Я это, я… али не признал?
- Ох! Ведагор! И впрямь… не признал! Долго жить будешь! Стряслось чего? Пошто среди ночи-то?! Ну, проходи, проходи…
- Да утро уж на дворе, - пробормотал чародей и, пригнувшись, шагнул в избу.
В горнице он так и обомлел: там вовсю хозяйничала темноволосая молодуха, поспевшая уж зажечь лучину и теперь раздувавшая огонь в печи. Одета она была наспех, а при появлении Ведагора метнула на него испуганный взгляд.
- Не пужайся, душа моя! – успокоил ее Сбыслав. – То давний мой знакомец… да я сказывал тебе… ведун лесной… вот, пожаловал… на базар, видать… так, Ведагор? А это вот жена моя, Милада.
- Та самая? – усмехнулся чародей. – Та, о коей ты мне прежде сказывал?
- Угу, - Сбыслав красноречиво поднял брови.
- Совет да любовь… - пробормотал Ведагор, заметив смущение хозяйки.
- Ты садись, садись за стол-то! Поди, уморился с долгого пути… сейчас нам Милада соберет чего-нибудь.
Он кивнул жене, и та подсуетилась, подала на стол кисель, большую краюху хлеба.
- Не утруждайтесь: мне время терять негоже…
- А с чем пожаловал-то? Поди, неспроста! На базар, никак? Припасы пополнить?
- Припасы обождут, - молвил Ведагор. – В этот раз надобность моя иная. Перстень приискать желаю!
- Это каков же перстень? – изумился древодел. – С каменьями? Дык… таковой диковины у нас, поди, не сыщешь: то в Новгороде токмо…
- В каменьях нужды нету, - бросил чародей, осушая кружку с киселем. – Мне заради дела особого… ты, Сбыслав, сбирайся, а я тебе по дороге коротко расскажу.
- Ну, коли эдак, добро…
И древодел кинулся одеваться.
В то время, под утро, Малуша все не смыкала глаз. До самого рассвета сидели они с бабой Светаной и тихо толковали обо всем на свете…
- Не верится, бабушка, что все эдак просто вышло! – говорила девка, качая головой.
- А пошто ж не верится? – разводила руками старуха. – Сказывала я тебе: то дело нехитрое! Вона как и сладилось… назавтра честью придут свататься!
- Ох… страшно, бабушка!
- И! Чего ж пужаться-то? Не этого страшиться надобно, девонька, а вот чего! Кабы не прознал никто!
Бабка Светана указала куда-то ниже груди Малуши, и та непроизвольно прижала ладонь к животу...
Назад или Читать далее (Глава 23. Жених и невеста)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true