Не родись красивой 155
Кондрат был не против помогать Пете. Он уже успел привязаться к этому ребёнку — как бы ни сопротивлялся. Но считал: Николай имеет право знать. И знать — не когда-нибудь потом, а сейчас. Потому что это его кровь. Его судьба. Его ответственность.
Сейчас он старался успокоить Евдокию. Мать ему тоже было жалко. Он обнял её за плечи — движение для него непривычное, неуклюжее, но настоящее.
— Ну, будет тебе, мамань, будет. Николай несёт службу. Видишь — дома появился. И он тебя видел, и ты его. Всё у него, значит, хорошо.
Евдокия вытерла слёзы рукавом, но голос всё равно дрожал.
— Изменился он, Кондрат. Стал какой-то хмурый и как будто постаревший. Про службу ничего не рассказывал, но чует моё сердце — не совсем она ему по душе.
— Мало чего сейчас бывает по душе, мамань, — сказал Кондрат глухо. — Время тяжёлое. Потому людям и жить трудно. Однако и раньше лёгкого-то мало было, сама знаешь.
— Да знаю, сынок, знаю, — вздохнула Евдокия. — А материнское сердце всё равно болит.
Она помолчала, потом добавила, будто возвращаясь к главному:
— Спросила я его про Ольгу… про жену.
— А он что? — Кондрат торопливо задал вопрос и тем самым как будто выдал своё любопытство.
Но Евдокия на это внимания не обратила. Ей было не до тонкостей.
— Да что он… Ничто. Молчит. Говорю ему: «Направь Ольгу-то к нам». А он опять молчит. Уж где она? Что с ней?
Кондрат удержал спокойствие. Сказал ровно:
— Да ничего, мать, не волнуйся. Если бы было плохо — он бы сказал.
— Да вот и я думаю, что сказал бы, — Евдокия снова тяжело вздохнула. — Но всё равно душа болит.
— Ничего, маманя, не расстраивайся. Его видела — жив-здоров. Я тоже рядом, тоже жив-здоров. Всё пока хорошо. Полька, батя… нормально же всё.
Евдокия кивнула, как будто заставила себя согласиться.
— Пока да… пока хорошо. Ну и ладно.
И вдруг, словно только сейчас вспомнив, она посмотрела на Кондрата внимательнее:
— И тебя вот долго не было…
Евдокия пошла за навеску и ещё долго там вздыхала — тихо, по-стариковски тяжело, будто сама не могла выдохнуть из груди тревогу. Дом снова улёгся в ночную тишину. Только где-то в углу поскрипывало, да за стеной шуршал ветер по двору.
Кондрат разделся, сел на край лавки и на минуту застыл. Усталость давила, но мысли не отпускали. Он думал о брате — о Николае. И понимал: Кольке и правда тяжело жить в неведении. Не знать, где жена. Не знать, где ребёнок. Это не служба — это камень на сердце. И чем дольше молчать, тем тяжелее ему.
Он решил: при первой же возможности сообщит брату всё.
**
Летний день длился бесконечно, а Кондрат старался успеть всюду. Он скакал от деревни к деревне, порою загоняя коня, но жалость — и к себе, и к животине — сейчас была ему неведома. Он ехал, не оглядываясь. Держал в голове одно: успеть, сделать, закрыть, не оставить хвостов.
Внутри уже зрел план, как попасть в Ельск. Он высчитал всё до мелочей: две ночи и один день — и можно обернуться. Поэтому он старался навести порядок в делах по колхозам заранее, собрать все справки, выслушать председателей, отметить главное, чтобы потом явиться с отчётом и из Никольска сразу уехать в Ельск, не вызывая лишних вопросов.
Его долгое отсутствие — пока он был в командировке — конечно, сказалось на работе. Контроль оказался немного упущен. Где-то расслабились, где-то надеялись, что “и так сойдёт”, где-то начали тянуть с отчётами. Но совсем уж вразнос дело не пошло: механизм, который был налажен раньше, держал. Он не допускал хаоса — только мелкие отклонения, которые если не поймать вовремя, потом разрастутся.
Кондрат надеялся, что и сейчас он снова возьмёт обстановку в свои руки. В свои ежовые рукавицы. Чтобы председатели снова почувствовали: контроль ведётся неусыпный. Что дела надо держать в порядке. Что расслабляться нельзя.
Кондрат действительно мог появиться в любом из подшефных ему колхозов в любое время. Днём и ночью он нёс свою службу. Председатели это знали. Поэтому бдительности не теряли.
Кондрата вызвали в район через две недели. Он сразу понял: вот он, случай. Тот самый, который даст возможность съездить в Ельск, к Пете.
Он параллельно готовил отчёты для Кирилла Семёновича. Сверял цифры, вспоминал разговоры, собирал справки, чтобы всё было гладко.
У матери Кондрат спросил будто между делом:
— Мамань, нельзя ли ведро картошки вырыть?
Евдокия прищурилась, посмотрела на него внимательно, с той материнской хитрецой, которая сразу чует, когда сын не договаривает.
— Куда она тебе? Уж не голубку ли какую завёл?
Она смотрела на него и улыбалась глазами: вроде шутит, а сама уже прикидывает.
— Да нет, мамань, какую голубку? — отозвался Кондрат ровно. — Друг у меня хороший в городе. Его хотел угостить.
— Ну, целое-то ведро для друга не многовато ли, сынок, будет? — не отставала Евдокия. — Сам ведь знаешь, на зиму припасов много надо. Не знай, какой хлеб в этом году родится.
Кондрат терпеливо выдержал её взгляд.
— Да ничего, мамань, хлеб уродится. Хлеб хороший стоит — не успеешь оглянуться, пойдём убирать.
— Ну дай-то Бог, дай-то Бог, сынок, — вздохнула Евдокия и перекрестилась привычно. — А картошки накопай. Да вон Полинке скажи — она выроет.
И по тому, как мать сказала это, было ясно: она вроде и поверила, а вроде и нет. И ещё подумает. И ещё спросит, когда придёт время. Конечно, Кондрат не собирался утаивать от родителей существование внука. Только показалось ему подозрительным, что Николай ничего матери про своего сына не сказал. Что про Ольгу не сказал – понятно. Незачем им это знать. А вот про мальчика мог бы и сказать. Но раз Николай не сказал, значит, и Кондрату говорить не время. Тем более, работали родители много, уставали сильно, лишние переживания были им ни к чему. А Кондрату - лишние расспросы и разговоры.
Вечером Кондрат возвратился домой, ведро картошки уже стояло при входе. Он посмотрел на него и почувствовал короткое, тёплое облегчение: мать всё поняла по-своему, но сделала, как он просил.
Картошку он собирался взять Лёльке. И хотя в прошлый раз оставил ей довольно большую сумму, являться с пустыми руками было неудобно. Лёлька взяла на себя Петю, а это не шутка. Кондрат пересыпал картошку в небольшую котомку, затянул крепко, чтобы не рассыпалось по дороге, и поставил у порога.
На следующий день в районе Кирилл Семёнович принял его, как всегда, по-деловому, без лишних разговоров. Выслушал отчёт, пролистал бумаги, уточнил пару мелочей — и сразу перешёл к главному:
— Атмосфера какая в деревнях держится?
— Да тихо пока всё, — ответил Кондрат. — Хлеб стоит хороший. Люди видят, надеются, что эта зима голодной не будет. Везде школы ремонтируют, ясли открывают.
Кирилл Семёнович удовлетворённо качал головой, соглашался. Видно было: такие новости ему по душе. На участке Кондрата больших проблем не было — и это значило многое.
Он ещё раз глянул на бумаги, отложил их и сказал ровно:
— Ну что ж, Кондрат Фролыч, готовьтесь к уборочной. не увидишь как – начнётся. У меня вопросов к вам нет.
Кондрат кивнул. Внешне держался, как обычно. Но внутри он уже считал часы до поезда.
Как освободился, поспешил на вокзал. Узнал, что поезд будет через два часа.
В одиннадцать вечера Кондрат был уже в Ельске. Город встретил его тихо. Он дошёл до знакомого дома. Окна были тёмные. Дом спал.
Кондрат остановился у забора, постоял, прислушался. Он устроился на завалинке под самыми окнами. Тем более, под открытым небом ему было привычнее, чем в чужой комнате. Спокойнее.
Он задремал.
Сквозь сон вдруг услышал детский плач и тихое бормотание Лёльки. Сначала не понял, что это, будто звук пришёл из сна. Потом открыл глаза, присмотрелся и заметил: окно немного приоткрыто. В комнате, видно, было душно, и хозяева решили впустить свежий воздух. По голосу Кондрат догадался: это, скорее всего, окно Лёлькиной комнаты, где она спала с Петей.
Мальчишка ночью проснулся. И Лёлька успокаивала его — тихо, ласково.
— Ну-ну-ну… что ты? Что тебе приснилось? Или кушать захотел? Сейчас я тебе молочка дам… — бормотала она.
Кондрат лежал на завалинке и слушал. И от этого тихого, домашнего голоса у него внутри вдруг стало тепло. Как будто он заглянул в чужую жизнь — ту, которую сам себе не позволял.