Я стояла в очереди на кассу и думала о том, что забыла купить сметану. Тёма дёргал меня за рукав и просил шоколадное яйцо с игрушкой – как будто ему не одиннадцать, а шесть. В супермаркете пахло свежей выпечкой и почему-то хвоей.
Кондиционер гнал холодный воздух откуда-то сверху, и я машинально потянулась к вороту куртки – поправить, застегнуть. Пальцы коснулись цепочки. Серебряная ласточка – маленькая, с чуть неровными крыльями, ручная работа – лежала в ямке между ключицами.
Суббота. Народу – как на вокзале. Три кассы из семи работали, и очередь тянулась мимо стеллажей с жевательными резинками и батарейками. Тёма переключился с шоколадного яйца на пачку жвачки и теперь изучал её так сосредоточенно, будто читал диссертацию.
– Мам, а вот эту со вкусом арбуза – можно?
– Положи на место.
– Ну мам.
– Тёма.
Он вздохнул, но послушался. Хороший он. Тихий, внимательный – не в отца. Иногда я ловила себя на этой мысли и тут же себя одёргивала. Нельзя. Нельзя сравнивать ребёнка с человеком, которого ты вычеркнула из жизни. Но мысли – они же не спрашивают разрешения.
Очередь продвинулась на полшага. Я переставила корзину, в которой лежали макароны, куриные бёдра, помидоры, пакет молока и два банана. Обычный набор. Обычная суббота. Обычная жизнь.
И тут я услышала голос.
Хрипловатый. Низкий. Будто она всегда слегка простужена. Голос, который я слышала один раз в жизни – давно, целую вечность назад – и который с тех пор звучал у меня в голове чаще, чем я хотела бы признать.
Я не сразу поняла, откуда он идёт. Женщина стояла через два человека от меня, ближе к кассе. Она разговаривала по телефону, прижимая его к уху плечом, а руками перекладывала продукты на ленту. Рядом с ней стоял мужчина – высокий, в тёмной куртке, со спокойным лицом. Он держал пакет и ждал.
Я смотрела на неё и не могла вдохнуть.
Волосы у неё были другие – короче, светлее. Но голос. Этот голос. Она повернулась вполоборота, и я увидела профиль. Чуть вздёрнутый нос. Скулы. Губы, которые она красила ярко, нарочито.
Это она. Та самая Жанна, из-за которой десять лет назад развалился мой брак.
Меня бросило в жар. Потом – в холод. Как бывает, когда тебя окатывают ведром воды и ты не можешь определить, горячая она или ледяная. Ноги вдруг стали ватными, и я схватилась за край полки со жвачками, чтобы не покачнуться.
– Мам, ты чего? – Тёма посмотрел на меня снизу вверх. Глаза у него круглые, карие – мои глаза. Только у него они ещё не научились врать.
– Всё нормально. Душно тут.
Он кивнул и отвернулся. А я не могла отвести взгляд.
Жанна говорила по телефону что-то про ресторан и рассадку гостей. Про столы на двенадцать и на восемь. Про то, что флорист прислал каталог, и «ну вот этот букет с пионами – как думаешь?». Свадьба. Она готовилась к свадьбе. А мужчина рядом с ней – видимо, жених – терпеливо ждал и иногда поправлял что-то на ленте.
На его правой руке я заметила кольцо. Не обручальное ещё – помолвочное, наверное. Или просто кольцо. Мужчина выглядел ухоженно, спокойно. За сорок – это было видно по тому, как он стоял: уверенно, не суетясь, привыкший занимать пространство. Дорогие часы на запястье, куртка из мягкой кожи.
Обеспеченный. Это я поняла сразу.
И тут внутри меня что-то перевернулось. Не злость – нет, злость пришла позже. Сначала было непонимание. Тупое такое, как в детстве, когда тебе говорят что-то, а ты не веришь. Как? Как она стоит здесь, в двух метрах от меня, и обсуждает пионы?
Я перехватила корзину покрепче. Пальцы побелели на ручке. Тёма что-то говорил – я не слышала. В голове стучало: это она, это она, это она. Будто кто-то завёл механизм, который стоял на паузе с того самого вечера, и он тут же заработал на полную мощность.
Наверное, я надеялась, что никогда её не встречу. Город большой. Людей – сотни тысяч. Можно прожить целую жизнь и не столкнуться с человеком, который живёт в трёх остановках от тебя. И я прожила – долго, спокойно. А потом пришла за макаронами в субботу.
***
Десять лет назад я была другим человеком. Мне было двадцать семь. Я носила длинные волосы и верила, что если очень стараться – всё получится. У меня был муж Кирилл, годовалый Тёмка и съёмная однушка на Ленинском, в которой батареи грели так, что форточку приходилось держать открытой до ноября.
Кирилл работал в рекламном агентстве. Он был из тех мужчин, которые нравятся сразу и всем – весёлый, обаятельный, с быстрой улыбкой. Я влюбилась в него за один вечер и вышла замуж через четыре месяца. Мама тогда сказала: «Быстро – не значит правильно». Я обиделась. Мама замолчала. Она вообще умела замолкать вовремя.
Тёмке был год, когда я нашла переписку.
Я не искала. Я правда не искала. Кирилл оставил ноутбук открытым, ушёл в душ, а мне позвонила подруга. Я потянулась за телефоном и задела мышку. Экран загорелся. И там – как в плохом кино – было открыто окно мессенджера. Диалог. С именем «Ж.».
Первое, что я увидела: фотография. Она прислала ему своё фото – голова чуть наклонена, улыбка, хриплый даже на вид рот. А ниже – сообщения. Много. Ласковые, игривые, нетерпеливые. Месяцы переписки. Не одна случайная ночь, не глупая ошибка – роман. Настоящий роман, с планами и «я скучаю».
Я помню, как закрыла крышку ноутбука. Тихо, аккуратно, как будто если не хлопнуть – можно будет сделать вид, что ничего не было. Потом пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Налила ещё. Руки не дрожали. Вот что было хуже всего – что руки не дрожали. Как будто тело уже знало и привыкло, а мозг только догнал.
Кирилл вышел из душа, и я сказала:
– Кто такая Ж.?
Он посмотрел на меня. Я видела, как в его глазах пронеслись четыре варианта ответа, и ни один из них не был правдой. Но он выбрал пятый – молчание.
– Кирилл.
– Вера, я –
– Кто такая Ж.?
Он сел на край дивана. Потёр лицо ладонями. И сказал: Жанна. Её зовут Жанна.
Дальше было то, что бывает у всех. Крики. Слёзы. Тёмка проснулся и заплакал. Я его взяла на руки и ходила по комнате, укачивая, а Кирилл говорил что-то про «само получилось» и «я не хотел». Я не слушала. Я укачивала сына и считала трещины на потолке.
Развод занял три месяца. Кирилл ушёл к ней – к Жанне. Я осталась одна с ребёнком, без денег и с ощущением, что меня вскрыли, как консервную банку – грубо, без церемоний. Алименты он платил – надо отдать ему должное. Но приходить перестал быстро.
И вот что самое смешное – или самое горькое, я до сих пор не могу определиться. Через полгода Кирилл бросил и Жанну тоже. Не ко мне вернулся – нет. Просто ушёл. Ни к кому. Исчез в другой город, потом женился на какой-то женщине из Новосибирска, потом, кажется, развёлся снова. Я перестала следить. Алименты приходили – и ладно.
А я тогда, после развода, приехала к маме. Стояла в её прихожей, держала Тёмку на руках, и мне казалось, что пол подо мной качается. Мама взяла внука, уложила его, вернулась ко мне. Достала из шкатулки – деревянной, с облупившимся лаком – цепочку с кулоном. Серебряная ласточка. Маленькая, с чуть неровными крыльями – бабушка делала, она была ювелиром-любителем, паяла дома, на кухне, между готовкой и стиркой.
Мама застегнула цепочку у меня на шее и сказала:
– Лети дальше, доченька.
Я тогда заплакала. Впервые с той ночи – заплакала по-настоящему, навзрыд, уткнувшись маме в плечо. А ласточка покачивалась на цепочке между нами.
Пять лет назад мамы не стало. Тихо, во сне. Я приехала утром – чайник ещё был тёплый.
С тех пор ласточку я не снимала ни разу.
И вот сейчас я стою в этой дурацкой очереди, а она – рядом. Та самая. И у меня колени трясутся, а она даже не обернулась.
***
Очередь продвинулась ещё на два человека. Жанна убрала телефон и теперь разговаривала с женихом. Я слышала обрывки – что-то про загородный ресторан, про то, что его мама хочет отдельный стол для своих гостей. Голос у неё был оживлённый, счастливый. Она стояла в кашемировом джемпере нежно-бежевого цвета, и от неё, наверное, пахло чем-то дорогим – я не чувствовала, но почему-то была уверена.
На безымянном пальце правой руки у неё блестело кольцо с камнями. Три камня в ряд. Помолвочное. Красивое.
Мужчина – Артур, она назвала его по имени – положил руку ей на спину. Жест простой, привычный. Жест человека, который делает так каждый день.
И вот тут злость пришла. Настоящая, горячая, от которой сжимаются зубы.
Она стоит здесь. Счастливая. С женихом. С кольцом. С пионами и рассадкой. А я столько лет несу это в себе – как осколок, который врачи не достали и который ноет перед каждой переменой погоды. Она увела чужого мужа – а он потом бросил и её тоже, но мне-то от этого не легче. А я осталась одна в двадцать семь. С ребёнком. С разорванной жизнью. С ласточкой на шее, которую мне дала мама, потому что больше дать было нечего.
И она даже не знает. Жанна наверняка не знает, что я здесь. Скорее всего, она и лица моего не помнит. Для неё я – «бывшая жена того парня из агентства». Даже не имя. Даже не человек.
Я смотрела на неё и думала: а если подойти? Прямо сейчас. Тронуть за плечо этого Артура. Сказать: «Извините, вы знаете, что ваша невеста когда-то разбила чужую семью? Что у неё был роман с женатым мужчиной, у которого был годовалый сын? Вы это знаете?»
Представила, как он повернётся. Как посмотрит на меня – сначала с недоумением, потом с интересом. Как посмотрит на неё. Как её лицо изменится.
И мне от этой картинки стало хорошо. На секунду. На одну короткую, жгучую секунду.
Потом стало стыдно. Но злость была сильнее стыда.
Тёма потянул меня за рукав.
– Мам, ты слышишь? Я спрашиваю – мы на обед что будем?
– Макароны.
– Опять?
– Тёма, не сейчас.
Он замолчал. Обиженно поджал губы – это он тоже делал по-своему, не как Кирилл, не как я. По-тёмински. Засунул руки в карманы и стал покачиваться с пятки на носок.
Очередь ползла. Жанна уже складывала продукты в пакет. Артур расплачивался картой. Они почти уходили. Время таяло. Если я хотела что-то сделать – нужно было решаться сейчас.
Я стояла и не знала, что делать. Часть меня – та, прежняя, двадцатисемилетняя – хотела подойти и сказать всё в лицо. Другая часть – нынешняя, уставшая, но научившаяся латать себя, как старое пальто – понимала: не надо. Не надо, и всё.
Первая хотела справедливости. Вторая понимала, что справедливости не существует.
Жанна подняла пакет – тяжёлый, видимо – и он выскользнул. Апельсины покатились по полу. Два закатились мне под ноги.
Я наклонилась. Подняла. Протянула ей.
Наши глаза встретились.
Она улыбнулась. Лёгкая, вежливая улыбка незнакомому человеку.
– Ой, спасибо! Извините, руки-крюки сегодня.
Голос. Хрипловатый, низкий. Вблизи – ещё отчётливее. Тот самый голос, который я слышала тогда из телефонной трубки. Уже после того как я нашла переписку, когда Кирилл ещё жил с нами и делал вид, что «всё решит», – она позвонила на наш домашний. Видимо, перепутала номера. Я сняла трубку, услышала «Кирюш, ну ты где?» – и этот голос врезался в память навсегда. Потому что одно дело – читать буквы на экране. И совсем другое – услышать живой голос женщины, которая зовёт твоего мужа по имени.
Жанна смотрела на меня. Ни тени узнавания. Ни малейшей заминки. Я была для неё – никем. Женщиной, которая подняла апельсин в супермаркете.
– Не за что, – сказала я.
Она забрала фрукты, улыбнулась ещё раз и отвернулась. Артур взял у неё пакет, и они пошли к выходу.
И тут я поняла: она правда меня не помнит. Вот просто – не помнит. Не притворяется, не играет. Для неё я – никто. Тот роман с Кириллом – ну, был и был. Не сложилось. А что там была какая-то жена с годовалым сыном – это вообще мимо, это не про неё, это где-то на фоне, как шум телевизора в соседней комнате.
Вот это было больнее всего. Больнее, чем переписка. Больнее, чем развод. Больнее, чем одиночество.
Я несла эту женщину в себе – как врага, как символ всего плохого, что со мной случилось. А она даже лицо моё не запомнила.
***
Очередь двигалась. Передо мной оставался один человек – пожилая женщина с полной тележкой. Жанна и Артур уже шли к выходу. Она что-то говорила ему, он кивал. Пара как пара. Суббота как суббота.
Я могла догнать. Три быстрых шага – и я рядом. «Извините, можно вас на минуту?» И всё. И мир Жанны рухнет. Или не рухнет – может, Артур скажет «я знаю». Может, скажет «мне всё равно». Но, может, скажет «что?» – и посмотрит на неё по-другому.
Я представила это «по-другому». Как меняется его лицо. Как он отнимает руку от её спины. Как Жанна бледнеет. Как она потом, вечером, будет плакать и объяснять. Как он будет молчать. Или кричать. Или уйдёт.
И что потом? Мне станет легче?
Я перебирала этот вопрос, как чётки. Станет? Нет? Станет?
Тёма стоял рядом. Он уже забыл про жвачку и макароны – смотрел на свой телефон, листал что-то. Одиннадцать лет. Не ребёнок, ещё не подросток. Он не знал подробностей развода. Знал, что папа живёт далеко, что они иногда созваниваются, что на день рождения папа присылает деньги на карту. Этого ему хватало. Или он делал вид, что хватает, – и я не знала, что хуже.
Я вспомнила, как три года назад Тёма спросил:
– Мам, а папа ушёл из-за меня?
И я чуть не задохнулась. Присела перед ним, взяла за плечи:
– Нет. Нет, Тёма. Папа ушёл из-за себя. Только из-за себя.
Он кивнул. Поверил или нет – я не знаю. Но больше не спрашивал.
Если я сейчас подойду к Артуру – что я расскажу Тёме? Что его мама устроила скандал в магазине? Что она гонялась за чужими людьми, чтобы рассказать им что-то из далёкого прошлого? Он не поймёт. Или поймёт – но не так, как я хотела бы.
Жанна и Артур уже стояли у стеклянных дверей. Он пропускал её вперёд. Она улыбалась.
Я сжала пальцы на цепочке. Ласточка. Крылья – чуть неровные, как будто мастер торопился. Бабушка паяла её на кухонном столе, между чайником и сахарницей. Мама хранила в шкатулке с облупившимся лаком. А потом – надела на меня. «Лети дальше, доченька».
Лети дальше.
Я стояла в этой очереди и поняла одну вещь. Простую, как дважды два. Злость на Жанну давно перестала быть злостью на Жанну. Она превратилась в привычку. Как чесать болячку – больно, глупо, а рука сама тянется. Каждый раз, когда что-то шло не так – деньги заканчивались, одиночество давило – я возвращалась к той точке. К тому вечеру. К ноутбуку. К «Кирюш, ну ты где?».
Жанна не украла у меня жизнь. Если честно – Кирилл сам ушёл. И от меня, и от неё. Он вообще не умел оставаться. С кем бы то ни было. И я с тех пор злилась не на того, кто ушёл, а на ту, которая попалась на дороге. Потому что злиться на неё было проще – она виновата, с ней всё ясно. А с собой, с Кириллом, с тем, что я вышла замуж через четыре месяца и не послушала маму – с этим ясности не было никакой.
Я могла бы подойти. Могла бы всё рассказать. Но зачем? Чтобы привязать себя к этой злости ещё на столько же?
Тёма убрал телефон в карман и взял меня за руку. Просто так. Ни с того ни с сего. Одиннадцатилетние мальчики редко берут маму за руку в супермаркете – это же не круто. Но Тёма – он вообще был не про «круто». Он был про «я рядом».
Его ладонь была тёплая и чуть влажная. Маленькая – но уже не совсем детская. И я вдруг почувствовала, как что-то внутри разжимается. Как кулак, который сжимался годами – палец за пальцем – начинает раскрываться.
Жанна и Артур давно ушли. Мелькнули за витриной и пропали.
– Мам, наша очередь, – сказал Тёма.
Я повернулась к кассе. Переложила продукты на ленту. Макароны, бёдра, помидоры, молоко, бананы. Обычный набор. Обычная суббота.
Кассирша пробивала товар, а я стояла и дышала. Просто дышала. В первый раз за – сколько? пять минут? десять? – я не думала о Жанне. Я думала о том, что Тёма хочет макароны с сыром, а сыр я тоже забыла. И что нужно забрать вещи из химчистки до пяти. И что на подоконнике в кухне герань уже неделю просит полива.
Жизнь. Моя, настоящая, непарадная жизнь. С панельной двушкой, и ателье, и подработками на дому, и Тёмой, который берёт за руку.
Я расплатилась, сложила продукты, и мы пошли к выходу. Тёма нёс один пакет – настоял. Он вообще в последнее время стал настаивать на таких вещах. Помочь с сумками. Открыть дверь. Подождать, пока я надену куртку. Я не знала, откуда это в нём – не от Кирилла точно. Может, сам научился. Может, видел где-то. Может, просто рос и становился тем человеком, которым решил стать.
На парковке стоял тёмный внедорожник. Я краем глаза увидела, как Жанна садится на переднее сиденье, а Артур обходит машину. Они уже были далеко – и физически, и вообще. Чужие люди. Чужая жизнь.
На улице было прохладно, но солнце уже грело – тем ранним, ещё неуверенным весенним теплом, когда воздух пахнет влажным асфальтом и почками. Тёма шёл рядом и насвистывал что-то себе под нос.
Ласточка на цепочке качнулась при шаге. Серебро нагрелось от тела. Я подняла руку и коснулась её – не машинально, как в очереди. Осознанно. Провела пальцем по неровным крыльям. Бабушкина работа. Мамин подарок. Мой талисман.
«Лети дальше, доченька».
Я опустила руку. Ласточка качнулась ещё раз и замерла.
***
Вечером, когда Тёма ушёл в свою комнату делать уроки, я сидела на кухне и пила чай. За окном темнело. Батарея грела ноги. Герань на подоконнике стояла пыльная и обиженная – я наконец-то полила её, и листья уже начинали выпрямляться.
Я думала о Жанне. Но не так, как думала раньше – с горечью, со стиснутыми зубами. Я думала о ней спокойно. Как о чужом человеке, которого случайно встретила в магазине.
Она меня не узнала. И это, как ни странно, оказалось лучшим, что могло случиться.
Потому что если бы она меня узнала – мы были бы связаны. Разговором, объяснениями, взаимными обвинениями. А так – ничего. Я подняла ей апельсин. Она сказала спасибо. Мы разошлись.
Десять лет. Всё это время я жила так, будто Жанна – центр моей истории. Будто мой развод – это история про неё. А это была история про меня. Про мою ошибку – выйти замуж за четыре месяца. Про мою слепоту – не видеть, что Кирилл из тех, кто не задерживается. Про мою маму, которая знала, но молчала, потому что любила меня больше, чем свою правоту.
Кирилл ушёл и от неё – через полгода. Не ко мне, не к ней – просто ушёл. А ещё через полгода позвонил мне и начал что-то говорить про «давай попробуем ещё раз». Я сказала «нет» и положила трубку. И это было правильное «нет». Единственно правильное за всю мою тогдашнюю жизнь.
Я отхлебнула чай. Он был крепкий, с бергамотом – мама пила такой. Я перешла на бергамот после её ухода и сама не заметила когда. Наверное, мне нравился не столько вкус, сколько воспоминание.
Мама бы поняла. Она бы не сказала «надо было ей всё высказать». Она бы сказала: «Вера, ты же умная девочка. Зачем тебе чужая грязь?» И была бы права. Мама всегда была права – тихо, без настояний, без «я же говорила». Она умела быть правой так, что ты сам приходил к её выводу через неделю и думал, что это твоя идея.
Я улыбнулась. Давно я не вспоминала маму с улыбкой. Обычно вспоминала с тоской – тёплой, привычной, как эта батарея. А тут вспомнила именно так, как она хотела бы – легко. Будто она заглянула на кухню, поставила чайник и ушла.
Из Тёминой комнаты доносилось бормотание – он решал задачу вслух, как делал всегда. Иногда спорил сам с собой. Иногда стучал карандашом по столу. Знакомые звуки. Мои звуки.
Я думала: а что бы мне это дало? Ну правда – что? Ничего. Ни одного дня назад. Я бы стала тем человеком, который гоняется за чужой жизнью, чтобы её испортить. И это была бы не справедливость. Это была бы – я даже не знаю. Гадость какая-то. Моя личная гадость.
А у меня, между прочим, на следующей неделе примерка. Свадебное платье для дочки одной заказчицы. Кружево, ручная отделка – я над ним уже месяц сижу. И мне нравится. Правда нравится. Нравится ткань под пальцами, нравится тот момент, когда девчонка надевает платье и замирает перед зеркалом. Вот это – моё. Не Жанна. Не Кирилл. Не тот ноутбук. Это.
Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран – подруга Ирка. Я сбросила. Если бы я сейчас ответила и рассказала про магазин, Иркина первая реакция была бы: «И ты ей ничего не сказала?! Надо было!» И пришлось бы оправдываться. А я не хотела оправдываться за то, что сделала правильно.
Или не сделала. Смотря как посмотреть.
Ирка бы не поняла. Она из тех подруг, которые всегда за тебя – горой, стеной, танком. Когда Кирилл ушёл, именно Ирка приехала с двумя бутылками вина и коробкой зефира и сидела со мной до рассвета. Она же нашла мне первый заказ – подшить шторы знакомой. С этого началось ателье. С Иркиных штор.
Но Ирка до сих пор не простила Кирилла – так, будто он ушёл вчера. И Жанну – хотя никогда её не видела – не простила тоже. Ирка хранила мою обиду бережнее, чем я сама. Может, когда-нибудь я расскажу ей про магазин. Но не сегодня. Сегодня эта история – только моя.
Тёма вышел из комнаты, сел напротив.
– Мам, а можно я у Данилы завтра переночую? У него день рождения.
– У какого Данилы? Из класса?
– Ну да. Они пиццу заказывают и фильм будут смотреть.
Я посмотрела на него. Одиннадцать лет. Пицца. Фильм. Ночёвка у друга. Нормальное детство. То, за что я билась все эти годы – чтобы у него было нормальное, спокойное, бестревожное детство. Без криков, без хлопающих дверей, без маминых слёз по ночам.
– Можно, – сказала я. – Только зубную щётку не забудь.
Он улыбнулся и ушёл. А я сидела и думала, что Тёма уже совсем не тот годовалый комочек, которого я укачивала в ту ночь. И что в один момент прошлое измеряется не годами, а детьми. Не «десять лет назад», а «когда Тёма был совсем маленьким». Не «я была молодой», а «я ещё не умела быть одна».
Батарея шипела. Чай остыл. Герань на подоконнике выпрямила один лист – тот, который я уже хотела оборвать.
Я встала, вымыла чашку. Вытерла руки – пальцы привычно ныли в суставах, как всегда к вечеру. Годы за швейной машинкой – тело помнит каждый сантиметр ткани.
Перед сном я подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Тридцать семь. Не двадцать семь. Плечи чуть поданы вперёд – привычка. Волосы убраны в хвост. Лицо – обычное. Не уставшее, не несчастное. Просто лицо женщины, которая прожила свои тридцать семь лет и намеревается прожить ещё столько же.
Ласточка на шее блеснула в свете лампы.
Мне показалось – или крылья у неё чуть расправились? Глупость, конечно. Серебро не меняет форму от мыслей.
Но мне стало легче. Не то чтобы я простила – какое там. Прощение – это слишком большое слово для того, что я чувствовала. Скорее я просто устала нести. Разжала пальцы. И обида не упала – она как-то сама растворилась. Как сахар в чае. Был – и нет его.
Мир был несправедлив. А потом я научилась шить. А потом мама дала мне ласточку. А потом Тёма взял меня за руку в очереди.
Я выключила свет в прихожей и пошла спать. На кухне тикали часы. В Тёминой комнате было тихо – уснул.
Обычный вечер. Обычная жизнь.
И ласточка на цепочке – тёплая от моего тела – лежала между ключицами, как всегда.
Только теперь я знала, зачем она там.
Не чтобы помнить.
Чтобы лететь.