Внимание! В главе затрагиваются темы утраты, горя и внутренней борьбы. Читайте с осторожностью.
Дверь ходила ходуном от тяжёлых ударов кулака. Степан, видать, не шутил. Я обернулась назад, в полумрак избы, но домовые будто сквозь землю провалились. Только серая тень мелькнула в подпечье да притихла. Сами, значит, отсидеться решили, меня вперёд выставили. Ну спасибо, помощники.
— Иду я, иду! Чего ломишься, как медведь в улей! — крикнула я для храбрости и отодвинула тяжёлый кованый засов.
На пороге стоял мужик лет пятидесяти, широкий в плечах, с обветренным красным лицом и руками, похожими на ковши экскаватора. Степан. Я его знала шапочно — в детстве он ещё молодым трактористом был, всё мимо нашего огорода на железном коне тарахтел. Теперь же передо мной стоял человек, которого время не пощадило: глубокие морщины, седина в рыжеватой бороде и глаза... глаза у него были дикие, бегающие, с красными прожилками. Такие глаза бывают у людей, которые давно не спят или маются с перепою. Но от него не пахло перегаром. Пахло от него потом, железом и... странным холодом, будто он из погреба только что вылез.
— Здорово, Ленка, — прогудел он, не здороваясь толком. — Одна, что ль?
— Одна, Степан Иванович, — ответила я, отступая на шаг, но дверь не закрывая. — А вы чего с утра пораньше?
Он переступил порог, не спросясь, ввалился в сени, заполнив собой всё пространство. Шапку с головы не снял, снег с валенок не отряхнул — прямо в избу ломится.
— Погоди ты, — я схватила его за рукав брезентовой куртки. — В избу-то зачем? Чего надо?
Он остановился, глянул на меня сверху вниз, и вдруг в его глазах мелькнуло что-то человеческое, жалобное.
— Лена, — сказал он другим, не басистым, а каким-то севшим голосом. — Бабка твоя, Агафья, царствие ей небесное, она ж меня от пьянки заговаривала. Три года сухим ходил, как стёклышко. А как померла она, так и попёрло опять. Не могу я больше. Снится мне она. Вторую неделю снится. Приходи, говорит, к Ленке. Она теперь за меня. Иди, Степан, не бойся.
Я поперхнулась воздухом. Вот тебе и первый урок. Бабка и с того света дела ведёт.
— Проходите, Степан Иванович, — сказала я, понимая, что отступать некуда. — Раздевайтесь. Чай будете?
В избе он сел на лавку, как медведь на табуретку — того и гляди развалится. Оглядел комнату, увидел на столе подстаканник с пустым стаканом, пирожки недоеденные, и вдруг перекрестился мелко, истово.
— Ох, Ленка, — выдохнул он. — А ведь права бабка была. Ты уже... ну это... настой-то тот выпила?
Я промолчала, только налила ему чаю из закопчённого чайника. Чайник-то, между прочим, только что стоял на столе, когда домовые меня пирожками потчевали. Сейчас он стоял на плите, как ни в чём не бывало, и от него шёл пар. Домовые расстарались, значит.
Степан взял кружку, и тут я увидела. Увидела так же ясно, как видела светящиеся нити над лесом. Вокруг Степана, особенно в области груди и шеи, клубился тёмный, липкий, как смола, туман. Он пульсировал, сжимался и разжимался, и в центре этого тумана сидело оно. Существо. Не такое, как мои домовые, — тёмный, тяжёлый сгусток, будто сама тоска сгустилась в ком. Он прирос к Степану под левое плечо, к сердцу поближе, и пульсировал в такт его дыханию, вытягивая силы.
Я зажмурилась, потом открыла глаза — видение не исчезало.
— Степан Иванович, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А скажите, у вас... у вас плечо левое давно болит?
Он поперхнулся чаем, расплескал на бороду.
— Ты откуда знаешь? — выдохнул он. — Третий месяц маюсь. К фельдшеру ходил — говорит, остеохондроз, мажь мазью. А не проходит. И ночью хуже. Будто кто сосёт под лопаткой, сил нет.
— А пить когда потянуло, тоже три месяца назад?
Степан побледнел под своей краснотой. Кружка в его руке задрожала мелкой дрожью.
— Ленка... не пугай ты меня. Сына я своего вспомнил. Сёмку. Он ведь в армии… не вернулся, пять лет уж. А три месяца назад мне сон приснился — будто стоит он, весь чёрный, и зовёт меня. Я и запил с той ночи. Так меня скрутило — свет белый не мил. А бабка Агафья меня от этой напасти заговорила, а тут опять...
Тут я поняла. Не пиявка это была никакая, не просто бес пьянства. Это горе его было, невыплаканное, непрожитое, застывшее чёрным сгустком. Сын из могилы зовёт — не иначе, тоска по нему в такую силу обратилась, что чуть не сжила мужика со свету.
— Степан Иванович, — сказала я тихо. — А вы на могилку к сыну давно ходили?
Он вздрогнул.
— Давно... С годовщины в прошлом году не был. Работа, то-сё... А что?
— Сходите, — сказала я. — Завтра же сходите. Не пьяный, а трезвый. Возьмите гостинца, конфет, хлебца. Посидите там, поговорите с ним. Всё как есть расскажите. И про то, как вам плохо, и как вы его любите. Он услышит.
— Да что ты поповщину разводишь, Ленка? — нахмурился Степан, но в голосе не было злости, одна растерянность.
— А вы сделайте. Мне бабка так велела, — соврала я на всякий случай. — И вот ещё что. Заговоры я не умею, как бабка. Но есть у меня одна вещь.
Я встала, подошла к сундуку, порылась на дне и достала небольшой узелок. В нём, как я помнила по детству, бабка хранила сушёную полынь и зверобой. Насыпала горсть в холщовый мешочек, перевязала красной ниткой, которую с катушки оторвала — нитка та ещё бабкина, на окне лежала.
— Вот, — протянула Степану. — Под подушку положите на ночь. И когда на кладбище пойдёте, этот мешочек с собой возьмите, а как вернётесь — сожгите в печи и пепел по ветру пустите.
Степан взял мешочек дрожащими руками, покрутил, понюхал.
— Травы, что ли?
— Травы. Бабкины. Они силу хранят.
Он сидел молча, смотрел на мешочек, и я вдруг увидела, как чёрное существо у него на плече зашевелилось, зашипело на меня, оскалило пасть без зубов. А из угла, из-за печки, высунулась мохнатая лапка Старшего и погрозила этой твари кулачком. Существо дёрнулось, сжалось, но не исчезло.
— Иди, Степан Иванович, — сказала я устало. — Сделай, как велела. И если не поможет — приходи. Вместе думать будем.
Он ушёл. Дверь захлопнулась, и сразу в избе стало как-то светлее, что ли. А из-за печки высыпали домовые.
— Ну, внучка, — прошелестел Старший. — Хвалю. Не испугалась, не прогнала. Правильно сказала — на могилку сходить. Тоска это по сыну, в чёрную немочь обратилась. Травами только подлечила, а вынимать корень — только через память, через слёзы. Если сходит, если поплачет — отпустит.
— А если нет? — спросила я.
Домовые переглянулись.
— Тогда сам придёт. И тогда уже не травами, а чем потяжелее придётся отпаивать. Но ты не думай, мы подсобим. Агафья нас для того и приставила.
Я вздохнула. Легла на кровать, глядя в потолок. Голова кружилась, в висках стучало. За один день столько всего — дар, домовые, первый проситель. А вечер только начинался. За окном смеркалось, и лес за огородом уже не светился зелёным, а темнел, наливался густой, таинственной синью.
— Старший, — позвала я тихо. — А что дальше? Мне теперь здесь жить? А работа, а город?
Из темноты послышался его шёпот:
— Город подождёт. А лес — не ждёт. И люди не ждут. Гляди в окно.
Я повернула голову. По тропинке от леса, в сумерках, шла женская фигура. Шла медленно, с трудом, опираясь на палку. Старуха. Незнакомая. В чёрном платке, сгорбленная. Она остановилась у калитки, постояла, будто собираясь с духом, и толкнула её.
— Кто это? — спросила я шёпотом.
Домовые все как один спрятались. Только голос Старшего долетел из подпечья:
— Это, Лена, Евдокия. Из Залесья. Сто лет ей, поди. Она к тебе не за советом. Она к тебе с предупреждением. Слушай её внимательно. И не бойся. Она своё отбоялась.
Я села на кровати, поправила волосы. В дверь постучали — тихо, три раза. Будто не рукой, а костяшками сухими.
— Господи, помоги, — прошептала я и пошла открывать.
Читатели, ваша поддержка очень важна для меня. Ставьте лайки, если верите в силу рода и шепот трав. А в продолжении Лену ждёт встреча с последней из старых знахарок — бабой Евдокией. Она откроет тайну, которая изменит всё. Подписывайтесь, чтобы не пропустить!
Нажмите на ссылку ниже, чтобы прочитать рассказ ⬇️