РАССКАЗ. ГЛАВА 7.
Они шли уже третьи сутки после встречи.
Ваня почти не отходил от сестры — всё боялся, что потеряет её снова. Иногда среди ночи просыпался и трогал её плечо, проверял — здесь ли, жива ли.
Полинка спала крепко, доверчиво прижимаясь к брату, и Ваня подолгу смотрел на неё, вспоминал, как маленькой таскал её на закорках, как учил читать, как горевал, когда она болела.
— Ты как нянька, — усмехался Арсений, замечая это. — Прямо светишься весь.
— Сестра, — коротко отвечал Ваня. — Одна осталась.
Кроме неё, никого.
— Мать есть, — напомнил Арсений. — Отец.
Ваня вздыхал, смотрел в степь.
— Есть. Только где они теперь? Мать там осталась. А батя... батя неизвестно где.
Может, живой, может, нет.
Я молюсь, чтоб живой.
— А ты веришь? В Бога?
Ваня пожал плечами.
— Мать верит. И я с ней. Иногда кажется — помогает. Иногда — нет. Но когда молюсь, легче. Будто не один.
Арсений кивнул.
Он не молился — разучился после детдома. Но иногда, глядя на звёзды, вспоминал бабушкины слова: «Бог — он в каждом.
В траве, в ветре, в тебе самом. Только услышь».
Дорога становилась тяжелее. Степь кончилась, пошли холмы, перелески, овраги. Идти стало труднее — ноги скользили по глине, цеплялись за корни, проваливались в ямы.
Зато прятаться было легче — лес укрывал, давал тень и прохладу.
На четвёртый день они вышли к небольшой деревне. Увидели её издалека — десятка два хат, церквушка на пригорке, колодец с журавлём.
— Что делать будем? — спросил Ваня.
— Ждать темноты, — ответил Арсений. — А потом тихонько подойдём, постучимся к кому-нибудь. Может, хлеба дадут, может, переночевать пустят.
Они залегли в кустах на опушке, стали наблюдать. Деревня жила своей жизнью — мычали коровы, лаяли собаки, бабы пололи грядки, мужики чинили инвентарь.
Обычная жизнь, мирная, спокойная.
— Хорошо у них, — вздохнула Полинка. — Дом, огород, скотина.
А у нас ничего.
— Будет, — твёрдо сказал Ваня. — Мы ещё построим
. Всё построим.
Когда стемнело, они подошли к крайней хате.
Арсений постучал в окно — три раза коротко, два длинных, как учил его кто-то когда-то.
Долго никто не открывал. Потом дверь скрипнула, на пороге появился старик с ружьём.
— Кто такие?
— Беглые, дед, — тихо сказал Арсений. — Пусти переночевать, ради Христа.
Есть не просим — сами поищем.
Старик долго вглядывался в темноту, потом ружьё опустил.
— Заходите.
В хате пахло хлебом и сушёными травами.
Старуха — маленькая, сгорбленная, с живыми глазами — засуетилась у печи.
— Ой, худые-то какие, ой, страсть. Садитесь, садитесь.
Сейчас картошки нагрею.
Они сели за стол. Старик сел напротив, закурил цигарку, разглядывал их.
— Откуда бежите?
— Из-под Воронежа, — ответил Ваня. — Спецпоселение.
Старик кивнул, понимающе.
— Много вас таких идёт. Кто на юг, кто на восток. А мы тут живём, никого не трогаем.
Сами из раскулаченных.
Три года назад чудом уцелели.
Старуха поставила на стол чугунок с картошкой, миску солёных огурцов, хлеб.
— Ешьте, детки. Свои, видать, не чужие.
Они ели молча, жадно.
Полинка чуть не плакала — так вкусно было. Арсений сдерживался, но видно было, что и ему тяжело сдерживать эмоции.
— Спасибо, дед, — сказал Ваня. — Век не забудем.
— Ладно, — старик махнул рукой. — Переночуете, а утром — дальше. Тут у нас патрули ходят, небезопасно.
Ночью они спали на полу, на старой соломе.
Полинка прижималась к брату, Арсений лежал рядом, прислушиваясь к каждому шороху. Привычка, выработанная годами.
Утром старуха собрала им узелок — хлеб, сало, варёные яйца, луковицы.
— Идите с Богом, — перекрестила она их.
— Чтоб дошли, чтоб живы были.
— А вы как же? — спросила Полинка. — Не боитесь?
Нас приютили...
— Бог не выдаст, свинья не съест, — усмехнулась старуха. — Мы старые, нас не тронут.
А вам счастливой дороги .— идите.
Они ушли, пока солнце не поднялось. Долго шли молча, каждый думал о своём.
Потом Ваня сказал:
— Добрые люди. Редкие теперь.
— Добрые, — согласился Арсений. — Бабушка моя говорила: пока добрые люди есть — мир не рухнет.
К вечеру они вышли к большой дороге. Не к той, что вела в Краснодар, а к другой — широкой, накатанной, с тележными следами.
— Стойте, — Арсений поднял руку. — Слышите?
Где-то вдалеке слышался шум мотора. Редкость в этих местах.
— Машина, — сказал Ваня. — Прячемся.
Они залегли в кустах у дороги.
Минут через пять показался грузовик — старенький, пыльный, с брезентовым верхом. В кузове сидели люди — много, человек пятнадцать.
Все в одинаковых серых одеждах, с сумками.
— Этап, — выдохнул Арсений. — Ссыльных везут.
Грузовик проехал мимо, подняв тучу пыли. Полинка смотрела на него и думала: может, там отец?
Может, где-то в этой машине, среди этих серых людей, едет Пархом Морозов?
— Полинка, — тихо позвал Ваня. — Не думай. Не надо.
Она кивнула, но думать не перестала.
После обеда они наткнулись на маленькое озеро — чистое, прозрачное, окружённое ивами. Полинка обрадовалась — искупаться, смыть с себя пыль и усталость.
— Я постираю, — сказала она. — А вы отойдите.
Ваня и Арсений отошли за кусты, сели спиной к озеру.
Слышно было, как плещется вода, как Полинка напевает что-то тихонько.
— Хорошая у тебя сестра, — сказал Арсений.
— Хорошая, — согласился Ваня. — Только слабенькая. На вид.
А на самом деле крепкая. Мать такая же.
— Я заметил, — усмехнулся Арсений. — Она вон меня тащила, когда я раненый был. Не бросила.
— Ты её тоже не бросил.
Мы теперь в расчёте.
Они помолчали. Потом Арсений спросил:
— Вань, а что дальше? Ну, дойдём до Краснодара.
А там что?
Ваня задумался.
— Там родня дальняя. Мать говорила, тётка там живёт, сестра отца. Не знаю, захочет ли принять. Но попытаться надо.
— А если не захочет?
— Тогда... не знаю. Работу искать. Жить где-то. Землю пахать. Я больше ничего не умею — только землю.
— Я тоже не много умею, — вздохнул Арсений. — В охране служить да драться.
Это здесь пригодится.
Ваня посмотрел на него.
— Ты не в охране теперь. Ты с нами.
— С вами, — повторил Арсений. — Странно. Я всю жизнь один, а тут... как будто семья.
— Значит, будет семья.
Полинка вышла из-за кустов — мокрая, раскрасневшаяся, с влажными волосами.
Держала в руках выстиранную одежду.
— Теперь вы идите, — сказала она. — А я посторожу.
Они пошли к озеру.
Вода была тёплая, ласковая. Арсений с наслаждением смывал с себя пыль, кровь, усталость.
Ваня тёр спину песком, оттирал грязь.
— Легче стало, — сказал он. — Будто заново родился.
— Ага, — кивнул Арсений.
— Вода — она очищает. Бабушка говорила: вода всё помнит, но и всё прощает.
Вечером они сидели у костра — маленького, почти без дыма, чтоб не привлекать внимания.
Полинка грела на углях картошку, оставшуюся от старухи. Пахло так вкусно, что слюнки текли.
— Расскажи что-нибудь, — попросила она Арсения. — Про бабушку. Про детство.
Арсений долго молчал, потом заговорил:
— Бабушка умела предсказывать погоду. По облакам, по ветру, по траве.
Говорила: «Видишь, ковыль к земле клонится? К дождю. Вверх тянется — к солнцу». Я потом проверял — всегда сбывалось.
— А ещё что умела?
— Травы знала. Какие от чего. Меня лечила, когда я болел. Никаких докторов не надо было. И сказки рассказывала. Про степь, про ковыль, про то, как ветер с травами разговаривает.
— А ты помнишь какую-нибудь сказку? — спросила Полинка.
Арсений усмехнулся, помолчал, потом начал:
— Жил-был в степи ковыль. Обычный, как все. Но был он не простой — умел слышать людей. Подойдёт к нему человек с горем — ковыль приклонится, укроет, утешит. Подойдёт с радостью — запляшет, зашумит, разделит счастье. И полюбили люди тот ковыль. А он их любил. И стоял там, где люди, и помогал, чем мог.
— А потом? — спросила Полинка.
— А потом пришли злые люди, — продолжал Арсений. — Которым чужое счастье глаза кололо. Стали они ковыль вырывать, жечь, травить. Думали — не останется его. А ковыль — он живучий. Где сожгут — там новый вырастет. Где вырвут — там семена в земле останутся. И поняли злые люди, что не победить им ковыль. Потому что он — сама жизнь. А жизнь, она сильнее смерти.
Он замолчал. Полинка смотрела на него с благодарностью.
— Хорошая сказка. И про нас.
— Про нас, — кивнул Арсений.
Ночью, когда они уже засыпали, Полинка вдруг спросила:
— Арсений, а ты когда-нибудь любил?
Он вздрогнул, замер. Долго молчал.
— Не знаю, — ответил наконец. — Не пробовал.
Некогда было.
— А сейчас?
— Сейчас... — он замялся. — Сейчас тоже не время. Мы бежим, прячемся, выживаем.
Какая любовь?
Полинка вздохнула, отвернулась. А он лежал и смотрел на звёзды, и думал о том, что сейчас, в эту минуту, он впервые в жизни не один. И что это, наверное, и есть любовь.
Только не та, про которую в книжках пишут, а другая — тихая, надёжная, как степь.
Утром их разбудил далёкий лай собак.
— Облава, — Арсений вскочил мгновенно. — Быстро уходим.
Они побежали.
Лай приближался, слышались крики, выстрелы — где-то далеко, но слишком близко для беглецов.
— В овраг! — скомандовал Арсений.
Они скатились в овраг, забились под корни старого дерева.
Собаки лаяли совсем рядом, но прошли мимо — не учуяли, ветер дул в другую сторону.
— Пронесло, — выдохнул Ваня, когда всё стихло.
Они сидели в овраге до вечера, боясь высунуться.
Только когда стемнело, выбрались и пошли дальше.
— Сколько ещё до Краснодара? — спросила Полинка.
— Дня три, если без приключений, — ответил Арсений. — А с приключениями — кто знает.
Они шли всю ночь, чтобы оторваться от погони. К утру выбились из сил, упали в ковыль и уснули мёртвым сном. И никто их не тронул — ни люди, ни звери, ни облава.
Степь приняла, степь укрыла, степь сохранила.
****
После той облавы они шли особенно осторожно.
Арсений вёл их теперь не только по звёздам, но и по каким-то своим, звериным приметам — обходил открытые места, держался оврагов и перелесков, два раза заставлял их лежать в мокрой траве по часу, пока вдалеке не стихали голоса и лай. Ваня доверял ему безоговорочно — парень знал степь, как свою ладонь.
Полинка тоже доверяла.
Но теперь к этому доверию примешивалось что-то ещё — то, что она сама себе не могла объяснить.
Она ловила себя на том, что смотрит на Арсения чаще, чем нужно.
Как он идёт впереди, чуть прихрамывая — нога ещё болит, рука, но он не жалуется.
Как останавливается, вглядываясь в горизонт, и ветер треплет его тёмные волосы.
Как оборачивается к ней, проверяя — не отстала ли, не устала ли, жива ли.
— Ты чего? — спрашивал он, замечая её взгляд.
— Ничего, — она отворачивалась, краснела. — Так, задумалась.
Ваня замечал это. Сначала просто видел краем глаза, потом стал присматриваться внимательнее.
Сестра менялась.
Не внешне — внешне она всё так же была худой, измождённой, с тёмными кругами под глазами. Другое менялось — в ней появлялась какая-то мягкость, которой раньше не было.
Она чаще улыбалась, хотя поводов для улыбок не было.
Тоньше чувствовала настроение Арсения — подавала ему воду, когда он уставал, подкладывала хлеб, хотя сама оставалась голодной.
— Поешь сама, — ворчал Арсений.
— Я уже ела, — врала она.
— Врёшь.
— Не вру.
Он смотрел на неё долгим взглядом и вздыхал — спорить было бесполезно.
Ваня молчал.
Смотрел, думал, вспоминал себя в их возрасте.
Как сам заглядывался на соседскую девку Настю, как сердце заходилось, когда она проходила мимо, как не спал ночами, думая о ней.
Это было давно, в другой жизни. Но чувства не меняются — они всегда одинаковые, в любые времена.
Арсений — парень хороший.
Это Ваня понял давно.
Рисковал жизнью ради них, дрался за Полинку, как за родную, нёс её на себе, когда она выбивалась из сил. Надёжный.
И Полинке с ним спокойно — это видно.
Но сестра есть сестра. Ваня присматривал. Пока просто присматривал.
На пятый день после облавы они вышли к широкой реке.
— Кубань, — сказал Арсений, вглядываясь в воду. — Точно она. Бабушка рассказывала: у Кубани вода быстрая, холодная, с гор течёт. Значит, мы почти дошли.
Полинка смотрела на реку, и на душе становилось легко. Широкая, вольная, она несла свои воды куда-то далеко, к морю, к свободе.
— Переправляться надо, — сказал Ваня. — Вброд или вплавь?
— Вброд, — ответил Арсений. — Вон там, где мель. Только вода холодная — надо быстро.
Они разделись до нижнего белья, связали одежду в узлы, подняли над головой.
Полинка вошла в воду и ахнула — холод обжёг ноги, перехватил дыхание.
— Держись за меня, — Арсений протянул руку.
— Здесь течение сильное.
Она взялась за его руку, и они пошли. Вода поднималась выше колен, выше пояса, дошла почти до груди.
Полинка чувствовала, как сильная рука Арсения сжимает её ладонь, не даёт упасть, не даёт сбиться с пути. Сердце колотилось — то ли от холода, то ли от этого прикосновения.
— Ещё немного, — подбадривал он. — Терпи.
Она терпела.
Смотрела на его спину, на напряжённые плечи, на то, как он проверяет дно ногой, прежде чем сделать шаг. Надёжный. Спокойный. Рядом с ним не страшно.
Выбрались на другой берег, мокрые, дрожащие.
Ваня сразу побежал собирать хворост для костра.
Полинка стояла, стуча зубами, и не могла пошевелиться.
— Иди сюда, — Арсений обхватил её руками, прижал к себе.
— Так быстрее согреешься.
Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела сквозь мокрую одежду.
И вдруг поняла, что ей хорошо. Несмотря на холод, на страх, на неизвестность — хорошо.
Потому что он рядом.
Ваня вернулся с хворостом, увидел их, отвернулся.
Ничего не сказал.
Развёл костёр, посадил их у огня, сам сел чуть поодаль.
— Грейтесь, — коротко бросил он.
Ночью они сидели у костра втроём. Полинка задремала, привалившись к Арсению.
Он сидел неподвижно, боялся пошевелиться, чтоб не разбудить. Смотрел на неё, на огонь, на звёзды.
— Не спишь? — тихо спросил Ваня.
— Не сплю.
— Смотри за ней. Она у меня одна.
— Смотрю.
Ваня помолчал, потом добавил:
— Ты хороший парень, Арсений. Я не против. Только если обидишь — убью.
Арсений усмехнулся.
— Знаю. И сам себя убью, если обижу.
Они понимали друг друга без лишних слов.
Утром Полинка проснулась оттого, что кто-то гладил её по голове. Открыла глаза — Арсений убирал руку, делал вид, что поправляет воротник.
— Вставай, — сказал он. — Пора.
Она встала, и вдруг поймала себя на том, что ищет его взгляд.
А когда он посмотрел на неё — улыбнулась.
Просто так. Оттого, что он есть.
Днём они шли через лес. Тропинка вилась между деревьями, пахло грибами и прелой листвой.
Полинка споткнулась о корень, чуть не упала — Арсений подхватил её за локоть, поддержал.
— Осторожнее, — сказал он тихо.
— Спасибо.
Он не отпускал её руку.
Шёл и держал, будто так и надо. Полинка чувствовала тепло его ладони и боялась, что он отпустит. Но он не отпускал.
Ваня шёл впереди, не оглядывался. Но краем глаза всё видел.
И думал: может, оно и к лучшему. Может, так и должно быть.
К вечеру они вышли на поляну. Красивую — с высокой травой, с цветами, с дикой малиной по краям. Решили заночевать здесь — место укромное, со всех сторон лес.
Полинка пошла собирать малину. Арсений вызвался помочь — набрать ягод на ужин. Ваня остался у костра, делал вид, что чистит картошку.
В малиннике было тихо и тепло. Солнце пробивалось сквозь листья, пахло спелыми ягодами и мёдом. Полинка рвала малину, складывала в подол, и вдруг почувствовала, что Арсений стоит совсем рядом.
— Положи сюда, — он протянул ей свою кепку.
Она высыпала ягоды. Он не отошёл. Стоял и смотрел на неё.
— Полина, — сказал он тихо. — Можно тебя спросить?
— Спрашивай.
— Тебе со мной... не страшно?
— Страшно? — удивилась она. — Нет. С тобой спокойно.
— А... — он замялся. — А приятно?
Она покраснела, опустила глаза. Потом подняла — и посмотрела прямо.
— Приятно.
Он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую она видела всего несколько раз.
— Мне тоже. Очень приятно.
Они стояли в малиннике, смотрели друг на друга, и вокруг них жужжали пчёлы, пахло летом и ягодами, и было так хорошо, что слова были не нужны.
— Идти надо, — сказал он наконец. — А то Ванька забеспокоится.
— Идём.
Они вернулись к костру. Ваня взглянул на них и сразу всё понял. Полинка светилась вся, Арсений прятал глаза, но улыбку спрятать не мог.
— Малины принесли? — спросил Ваня.
— Принесли, — ответил Арсений, протягивая кепку.
Ваня взял горсть ягод, попробовал.
— Хорошая малина. Сладкая.
— Сладкая, — эхом отозвалась Полинка.
Ваня посмотрел на неё, на Арсения, на огонь. Вздохнул.
— Садитесь ужинать.
Они сели. Ели молча, но молчание было тёплым, уютным, своим. Потом Полинка вдруг сказала:
— Вань, а давай Арсения братом называть будем? Ну, не родным, а так... своим.
Ваня посмотрел на Арсения. Тот замер, ждал.
— А что, — медленно сказал Ваня. — Можно.
Ты как, Арсений?
— Я... — тот смешался. — Я никогда не был ничьим братом.
— Будешь, — просто сказал Ваня. — Теперь будешь.
Арсений опустил голову, чтоб никто не видел его глаз.
А когда поднял — в них блестело что-то, похожее на слёзы.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Вам обоим.
Ночью они лежали у костра: Полинка посередине, братья по краям.
Она смотрела на звёзды и чувствовала, как Арсений рядом — не касается, но тепло чувствуется.
И Ваня рядом — надёжный, родной. И так хорошо было, что даже страшно — вдруг это сон?
— Арсений, — шепнула она.
— М?
— А ты когда-нибудь думал, что будет потом?
Ну, если выживем?
— Думал, — ответил он.
— Хочу дом свой. Маленький, но свой. И работу.
И чтобы рядом...
Он не договорил.
— Чтобы рядом кто? — спросила она тихо.
— Чтобы вы, — ответил он. — Ты и Ваня.
И все, кто выживет.
Она улыбнулась в темноте.
— Хорошо.
Утром они снова пошли. Лес кончился, потянулись поля, сады, огороды.
Начались пригороды — значит, Краснодар близко.
— Дня через два дойдём, — сказал Арсений.
— Если ничего не случится.
— Не случится, — уверенно сказала Полинка.
— Мы теперь вместе.
Она взяла его за руку — сама, первый раз.
Он удивился, но руку не убрал.
Так и шли: Ваня впереди, они сзади, держась за руки.
Ваня оглянулся, увидел, усмехнулся. Ничего не сказал.
Только подумал: «Мать бы обрадовалась. И батя бы одобрил. Арсений — парень правильный».
Степь кончилась.
Впереди был город.
Новая жизнь. И они шли в неё втроём — брат, сестра и тот, кто стал им родным.
*****
Три года спустя
Краснодар встретил их шумом, пылью и запахом свежего хлеба.
Тогда, три года назад, они вышли к городу на рассвете — грязные, оборванные, но живые.
Долго не решались войти — боялись патрулей, проверок, облавы.
Но Арсений углядел на окраине старый сарай, где они прожили три дня, отъедаясь украденными в огородах овощами и отсыпаясь.
Ваня нашёл работу на пристани — грузить мешки с зерном.
Арсений устроился помощником к сапожнику — руки у него оказались золотые.
Полинка стирала на богатых людей, мыла полы в лавках, а по вечерам училась читать и писать — Арсений учил, сам вспоминая детдомовские уроки.
Первую зиму они снимали угол у сердобольной вдовы.
Потом сняли маленькую хатку на окраине — с огородом, с сараем, с печкой.
Полинка плакала, когда впервые вошла туда — пахло домом, пахло тем, что было утеряно.
— Ничего, — успокаивал Ваня. — Своё отстроим.
Они строили.
Медленно, по кирпичику, по дощечке. Арсений научился плотничать, Ваня таскал лес с пристани, Полинка красила и мыла. К весне хата стала почти настоящей — с крыльцом, с резными наличниками, с палисадником.
В палисаднике Полинка посадила ковыль.
Привезла его оттуда, из степи — маленький пучок, завернутый в тряпицу.
Арсений тогда удивился:
— Зачем тебе? Он же в степи должен расти.
— А я хочу, чтоб дома, — ответила она. — Чтоб напоминал.
Откуда мы пришли.
Кто мы.
Ковыль прижился. За три года разросся, пушистыми метёлками качался на ветру, и соседи удивлялись — что за трава такая диковинная?
А Полинка улыбалась и молчала.
На второй год пришло письмо.
Случайно, через оказию — кто-то из ссыльных вернулся, привёз весточку от Марфы.
Писала мать — каракулями, криво, но так, что Полинка выплакала все глаза, читая.
«Детки мои родные, Ваня и Полинка. Жива я.
Пархом тоже жив, вернулся — его дальше не отправили, по болезни оставили в посёлке.
Мы теперь вместе. Работаем.
Ждём вас. Может, когда свидимся. Берегите себя.
Я молюсь за вас каждую ночь. Мать».
Ваня перечитывал письмо сто раз, гладил пальцем буквы. Плакать не плакал, но глаза становились мокрыми.
Арсений отворачивался, давая им время.
— Напишем, — сказал Ваня. — Напишем, чтоб знали — живы мы. Чтоб ждали.
И написали.
Через тех же людей, с оказией, с риском. А потом ждали.
Ждали новой весточки, новой надежды.
На третье лето Арсений и Полина поженились.
Ваня был за старшего.
В маленькой хатке, у ковыля в палисаднике, собрались соседи, пара знакомых рабочих с пристани. Полинка надела белое платье — сшила сама из куска кисеи, накопленной за год.
Арсений был в чистой рубахе, подаренной Ваней.
— Дорогие гости, — сказал Ваня, вставая. — Нет у нас ни родителей, ни священника. Но есть мы.
Есть память. Есть земля наша. Благословляю вас, как брат.
Он обнял их обоих.
Полинка плакала, Арсений шмыгал носом, но улыбался.
А вечером, когда гости разошлись, они сидели на крыльце втроём. Полинка положила голову на плечо Арсению, Ваня курил, глядя на звёзды.
— Вань, — сказала Полинка тихо.
— А ты чего не женишься?
— Не нашёл ещё, — усмехнулся он. — Да и куда мне?
Вы теперь семья, а я при вас.
— Ты тоже семья, — твёрдо сказал Арсений.
— Мы без тебя — никто.
— Ладно, — Ваня затушил цигарку. — Жизнь длинная. Может, и мне повезёт.
Полинка посмотрела на ковыль в палисаднике. Он серебрился в лунном свете, тихо шелестел.
— Арсений, — спросила она. — А как ты думаешь, бабушка твоя видит нас сейчас?
Он долго молчал, потом ответил:
— Видит.
Она говорила: мёртвые всегда с нами. В ветре, в траве, в памяти.
Так что видит.
— И мои видят, — вздохнула Полинка. — Батя с мамой там, в посёлке.
А мы здесь.
Далеко.
— Увидимся ещё, — сказал Ваня. — Обязательно.
****"
Осенью того же года Полинка поняла, что ждёт ребёнка.
Сказала Арсению вечером, когда Ваня ушёл на дежурство.
Он замер, потом схватил её на руки, закружил по хате.
— Тише, тише, — смеялась она. — Уронишь!
— Ни за что, — шептал он. — Ни за что.
Ваня, вернувшись, увидел их сияющие лица и всё понял.
— Ну, — сказал он. — Дождались. Теперь совсем своё гнездо.
Ночью Полинка не спала.
Сидела на крыльце, смотрела на ковыль. Он шумел, кланялся, будто поздравлял.
— Бабушка, — шепнула она. — Ты там, в степи, слышишь? У нас будет маленький. Я назову его Пархомом, если сын. Или Марфой, если дочь. Чтоб помнили. Чтоб жили.
****"
Зимой, когда метель мела по улицам, а в хате трещала печка, Полинка родила.
Ваня бегал за повитухой, Арсений метался по хате, не находя себе места.
— Мужик, выйди, — прогнала его повитуха.
— Не мешай.
Он вышел на крыльцо, стоял на морозе в одной рубахе и ждал.
Ваня стоял рядом, курил, не чувствуя холода.
— Всё будет хорошо, — говорил он. — Морозовы — живучие.
— Знаю, — отвечал Арсений. — Но сердце не слушает.
Крик ребёнка разорвал тишину. Арсений рванул в хату, Ваня за ним. Повитуха держала на руках крохотный свёрток.
— Дочка, — улыбнулась она. — Здоровая. Крикливая.
Полинка лежала бледная, но счастливая.
Арсений упал на колени перед ней, прижался лицом к её руке.
— Спасибо, — шептал он. — Спасибо.
— Что ты, — гладила она его по голове. — Это тебе спасибо.
За всё.
Ваня взял на руки племянницу. Маленькая, сморщенная, с тёмным пушком на голове. Смотрела на него мутными глазками и молчала.
— Марфа, — сказал Ваня. — В честь матери.
— Марфа, — кивнула Полинка. — Пусть будет.
Ночью, когда все уснули, Ваня вышел на крыльцо. Снег искрился под луной, ковыль в палисаднике стоял засыпанный, но всё равно виднелись его сухие метёлки.
— Мать, — прошептал Ваня. — Батя. У вас внучка. Марфа. Мы живы. Мы выжили. И дальше будем.
Он постоял, глядя на звёзды, потом вернулся в хату.
Печка трещала, пахло теплом и хлебом. Полинка спала, прижимая к себе дочку. Арсений сидел рядом, не спал, смотрел на них.
— Иди ложись, — сказал Ваня. — Завтра день трудный.
— Не могу, — усмехнулся Арсений. — Всё смотрю и не верю.
— Верь, — Ваня хлопнул его по плечу. — Это теперь твоё. Ваше.
Арсений кивнул.
— Наше.
*****
Прошла зима, наступила весна.
В палисаднике зазеленел ковыль — старый, но выживший, пустивший новые ростки. Полинка выносила маленькую Марфу гулять, сажала её в траву, и та тянула ручки к серебристым метёлкам, пыталась схватить.
— Это наша память, дочка, — говорила Полинка. — Это степь. Это дом. Это всё, что у нас было и что будет.
Однажды, в тёплый майский вечер, они сидели на крыльце втроём. Ваня вернулся с работы, Арсений — из сапожной мастерской, Полинка накормила всех ужином. Маленькая Марфа спала в люльке.
— Слушайте, — сказал вдруг Ваня. — А может, съездить нам?
В тот посёлок? Мать с отцом проведать?
Арсений и Полинка переглянулись.
— Думаешь, пустят? — спросил Арсений.
— Не знаю, — честно ответил Ваня. — Но попытаться надо. Жизнь одна.
Полинка смотрела на ковыль, на закат, на своих мужчин. И вдруг поняла: они всё смогут.
Потому что они вместе. Потому что они — семья.
— Надо, — сказала она. — Обязательно надо. Мама внучку ещё не видела.
— Значит, поедем, — твёрдо сказал Ваня. — Как только чуть подкопим.
Ветер качнул ковыль, и он зашумел — тихо, ласково, будто одобряя. Будто говоря: идите, идите. Я вас укрою. Я вас не выдам. Я всегда с вами.
Далеко-далеко, за сотни вёрст, в том самом посёлке, Марфа вышла на крыльцо барака и посмотрела на степь. Ковыль шумел, кланялся, и ей показалось, что ветер принёс запах дома.
— Живы, — прошептала она. — Детки мои живы. Я чую.
Пархом вышел следом, обнял её за плечи.
— Доживём, мать. Увидим.
— Доживём, — ответила она.
А степь шумела и шумела, седая и вечная, соединяя их всех — тех, кто выжил, и тех, кто ждал. И ковыль тянулся к небу, к солнцу, к жизни.
. Конец.