Когда мне позвонила жена из ресторана, я услышал ее крик, а потом незнакомый наглый голос с кавказским акцентом в трубке сказал: «Твоя женушка едет с нами в сауну, сиди дома и плачь в подушку». Этот человек совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он не знал, что я, Дмитрий Суворов, командир отряда спецназа «Альфа», сижу с двенадцатью бойцами в соседнем зале. Но главное, он не знал, что я не из тех мужей, которые плачут в подушку.
Тот пятничный вечер ноября должен был стать одним из лучших в моей жизни. Мне сорок четыре года, двадцать два из которых я отдал спецназу. И за все эти годы было не так много дней, когда я чувствовал себя по-настоящему счастливым.
Но именно этот день был из таких. Мои двенадцать бойцов, мои волки, мои братья, с которыми я прошел Чечню и еще с десяток мест, о которых нельзя говорить вслух, сегодня получили краповые береты.
Для тех, кто не знает, краповый берет в спецназе — это как крещение, как второе рождение. И получить его может только тот, кто прошел через ад и не сломался. Мои парни прошли. И я гордился каждым из них так, как отец гордится сыновьями.
Мы сидели в VIP-зале ресторана «Бархат» на окраине города. Заведение приличное, с тяжелыми бархатными шторами, приглушенным светом и отдельными кабинками для тех, кто может себе позволить. Мне не нужно было говорить больше. Не нужно было просить, объяснять, уговаривать. Серега Волков встал первым, и его стул отлетел к стене. За ним поднялся Паша Медведев, наш снайпер. Тихий мужик с ледяными глазами, который за всю жизнь не повысил голос, но мог уложить человека с восьмисот метров. За Пашей встали остальные.
Двенадцать стульев отодвинулись почти одновременно, и этот звук, звук двенадцати мужчин, вставших по тревоге, был самым красивым звуком, который я слышал в жизни. Мы вышли в коридор ресторана. Я шел первым, как всегда.
Никакого оружия при нас не было. Мы же пришли праздновать, а не воевать. Но нам не нужно было оружие. Каждый из моих бойцов владел рукопашным боем на уровне, который обычному человеку даже не снился, и любой из нас мог обезвредить вооруженного противника голыми руками за секунды. Мы делали это десятки раз в реальных операциях, когда на кону стояли жизни заложников.
В коридоре нам попался молодой официант с подносом. Он увидел тринадцать мужчин, идущих быстрым шагом с лицами, на которых не было ничего, кроме абсолютной сосредоточенности, и вжался в стену, чуть не уронив поднос. Я не обратил на него внимания.
Мой мозг уже работал в боевом режиме, просчитывая варианты. Сколько их? Вооружены ли? Есть ли другие выходы из кабинки? Где именно находится Марина внутри помещения? Кабинка золотая была через стену от нашей. Тяжелая деревянная дверь закрыта изнутри.
Из-за нее доносились мужские голоса, громкая музыка с восточными мотивами и, самое главное, тихий плач моей жены, который я узнал бы из тысячи других звуков. Этот плач прожег мне грудь насквозь, и я понял, что сейчас не будет никаких переговоров, никаких вежливых стуков, никаких «откройте, пожалуйста». Я посмотрел на Серегу. Он кивнул.
Мы с ним проделывали это сотни раз на тренировках и десятки раз в реальных условиях. Я отступил на шаг, перенес вес на опорную ногу и ударил подошвой точно в район замка. Дверь не просто открылась, она слетела с верхней петли и влетела внутрь, ударившись о стену с грохотом, от которого задрожали бокалы на столе.
Картина, которую я увидел внутри, впечаталась в мою память навсегда, как впечатывается в память лицо первого убитого врага.
Пятеро мужчин, все бородатые, все в дорогих костюмах, с золотыми часами и перстнями, сидели вокруг стола, заваленного бутылками коньяка, тарелками с мясом и пачками денег, разбросанных веером, как будто они показывали друг другу, кто из них богаче. Моя Марина стояла в углу, прижавшись спиной к стене, и ее подруга Света прижималась к ней рядом.
У Марины было порвано платье на плече, тушь размазана по щекам, а в глазах стояло выражение, от которого я чуть не потерял контроль над собой. Это был ужас. Чистый, животный ужас женщины, которая понимает, что с ней могут сделать все, что угодно, и никто не придет на помощь.
Но помощь пришла. Старший из пятерых, широкоплечий мужик лет тридцати пяти с густой черной бородой и надменным лицом человека, привыкшего повелевать, начал подниматься из-за стола. Он даже успел открыть рот, чтобы сказать что-то вроде «Ты кто такой?», но не успел произнести ни слова.
Я преодолел расстояние между дверью и его столом за долю секунды. Схватил его за горло одной рукой и с силой опустил на колени. Он рухнул, как мешок, и его глаза, только что полные наглости и самоуверенности, мгновенно наполнились тем самым ужасом, который минуту назад был в глазах моей жены. Круг замкнулся.
Мои бойцы заполнили комнату в считаные секунды. Работали чисто, без единого лишнего движения, как на учениях. Серега взял двоих, просто положил их лицом на стол одним движением каждого, и они даже не пытались сопротивляться, потому что когда на тебя наваливаются сто двадцать килограммов тренированных мышц, сопротивляться бессмысленно.
Паша Медведев тихо и аккуратно завернул руку четвертому за спину, а пятого, самого молодого, с тонкой бородкой и бегающими глазами, уложили на пол двое других ребят. Через десять секунд все пятеро стояли на коленях вдоль стены. Ни одного выстрела. Ни одного крика. Профессиональная работа, которую мы отрабатывали годами. Я подошел к Марине.
Она смотрела на меня, и по ее щекам текли слезы. На это были уже другие слезы. Слезы облегчения. Слезы женщины, которая увидела своего мужчину в момент, когда уже потеряла надежду.
Я обнял ее, прижал к себе, почувствовал, как она дрожит всем телом, и прошептал ей на ухо, что все кончилось и что я здесь. Она вцепилась в мою рубашку и зарыдала так, как никогда не плакала при мне за все восемнадцать лет нашего брака.
Потом я повернулся к старшему. Он стоял на коленях, и Серега держал его за шею сзади, как щенка. Я присел перед ним на корточках, посмотрел ему в глаза и сказал спокойно, чтобы он извинился перед моей женой, прямо сейчас, на коленях, лбом в пол. Он попытался что-то ответить, какую-то дерзость, но Серега чуть сжал пальцы на его шее, и слова застряли у него в горле.
Он посмотрел по сторонам, увидел двенадцать пар глаз, в каждой из которых было обещание боли, и медленно наклонился вперед, пока его лоб не коснулся холодного ресторанного паркета.
— Простите, — прохрипел он.
Это была самая сладкая музыка того вечера.
Я заставил извиниться каждого из пятерых, по очереди, лбом в пол, при моей жене, при Свете, при моих бойцах. Они делали это, потому что у них не было выбора, и потому что впервые в своей жизни они столкнулись с силой, которую нельзя было купить, запугать или обойти. А потом самый молодой из них, тот с тонкой бородкой и бегающими глазами, поднял голову.
И в этом взгляде не было страха. В этом взгляде была угроза. Он сказал тихо, почти шепотом, но так, чтобы я слышал каждое слово, что я не знаю, с кем связался, что его отец генерал Хасбулатов, и что я конченый человек. Я запомнил эти слова. Запомнил его лицо. Запомнил этот взгляд.
Потому что именно с этого момента мой вечер перестал быть историей спасения жены и стал чем-то совсем другим. Чем-то, что изменит жизни многих людей и обрушит империю, которая казалась неприкосновенной. Но тогда я этого еще не знал.
Тогда я просто обнял свою жену, вывел ее из этого проклятого кабинета и повез домой, думая, что все закончилось. Все только начиналось. Той ночью Марина не могла уснуть. Она лежала рядом со мной, свернувшись калачиком, как маленький ребенок, и я чувствовал, как ее тело вздрагивает каждые несколько минут, даже когда она закрывала глаза и пыталась провалиться в сон.
Я лежал на спине, смотрел в потолок и гладил ее по волосам и думал о том, что за двадцать два года службы я видел сотни людей в состоянии шока, спасал заложников, которые потом неделями не могли нормально спать и есть.
Но одно дело видеть это у чужих людей, и совсем другое, когда так дрожит твоя собственная жена, женщина, с которой ты прожил восемнадцать лет, которая родила тебе дочь, которая каждый раз ждала тебя из командировок и никогда не показывала свой страх. Под утро она, наконец, задремала, и я осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить ее. Прошел на кухню, сварил себе кофе и сел у окна.
За окном светало. Ноябрьский рассвет был серым и тяжелым, как бетонная плита. И мне вдруг показалось, что этот серый цвет идеально подходил моему настроению.
Я думал о словах того молодого ублюдка с тонкой бородкой. «Мой отец генерал Хасбулатов, ты конченый». Я повторял эти слова в голове снова и снова, пытаясь понять, блефовал он или говорил правду. Если правду, то ситуация была значительно серьезнее, чем просто пьяная выходка в ресторане.
В семь тридцать утра я поехал на службу, поцеловал спящую Марину в висок, заглянул в комнату дочери Кати, которая ночевала у бабушки и ничего не знала о произошедшем, и вышел в холодный ноябрьский воздух. По дороге на базу я позвонил Сереге Волкову и спросил, не было ли каких-нибудь последствий после вчерашнего.
Серега ответил, что все тихо, что ребята разъехались по домам и что он считает инцидент исчерпанным. Я хотел ему поверить. Очень хотел.
На базе меня ждал обычный понедельничный день с отчетами, планированием тренировок и разбором графика дежурств. Я погрузился в работу, пытаясь вытолкнуть из головы события пятничного вечера и почти преуспел в этом, когда в одиннадцать сорок пять дверь моего кабинета открылась без стука. Так входил только один человек на всей базе, мой непосредственный начальник — полковник Андрей Грачев.
Грачев был человеком, которого я уважал, наверное, больше всех в своей жизни, кроме отца. Ему пятьдесят два года, он прошел обе чеченские кампании, был трижды ранен, потерял два пальца на левой руке, но ни разу не потерял ни одного бойца из-за собственной ошибки. Он был моим наставником, когда я пришел в спецназ зеленым лейтенантом.
И именно он научил меня главному правилу командира. Сначала думай о своих людях, потом о себе и никогда в обратном порядке.
Мы прошли вместе столько, что между нами давно было больше, чем просто служебные отношения. Была та связь, которая возникает только между людьми, вместе смотревшими в глаза смерти. Но в то утро Грачев выглядел так, как я его никогда раньше не видел. Его лицо было бледным, почти серым, и он двигался тяжело, как человек, который несет на плечах груз, который ему не по силам.
Он закрыл за собой дверь, сел напротив меня и несколько секунд молчал, просто смотрел на меня своими выцветшими голубыми глазами, и в этих глазах я прочитал то, что заставило мой желудок сжаться в тугой комок.
Грачев положил на мой стол папку. Обычную картонную папку с красной полосой, которая означала «срочно». Внутри был рапорт, несколько листов напечатанного текста и фотографии.
Он сказал мне, что на меня поступила жалоба, и что это не просто жалоба, а официальное обращение, которое пришло из Москвы, с самого верха, с пометкой «Личный контроль». Суть жалобы заключалась в следующем. Командир отряда специального назначения, подполковник Суворов Д.А., в состоянии алкогольного опьянения, совместно с группой подчиненных ему военнослужащих, ворвался в частную кабинку ресторана и жестоко избил пятерых гражданских лиц, которые мирно ужинали. Без причины. Без провокации. Просто пьяные спецназовцы решили показать свою силу на мирных предпринимателях.
Я слушал и чувствовал, как внутри меня закипает ярость. Не горячая, а холодная. Та самая, которая опаснее любого гнева.
Потому что все в этой жалобе было ложью, вывернутой наизнанку реальностью, где жертвы стали агрессорами, а насильники превратились в пострадавших.
Марину в документе упомянули вскользь, описав ее как «женщину», которая добровольно присоединилась к компании, а затем изменила свои показания под давлением мужа. Я прочитал эту строчку дважды и почувствовал, как мои пальцы побелели от напряжения, сжимая край стола.
Грачев смотрел на меня и ждал. Потом сказал, что звонил лично кто-то из главного штаба и что за этими пятерыми стоит генерал-лейтенант Рашид Хасбулатов. Когда он произнес это имя, я понял, что молодой ублюдок в ресторане не блефовал.
Хасбулатов-старший был фигурой, о которой в армейских кругах говорили шепотом. Он сидел в главном штабе уже пятнадцать лет, контролировал потоки, к которым обычные офицеры даже близко не допускались, и имел связи, уходящие так высоко, что доставали до самых облаков. Его боялись генералы, с ним не рисковали ссориться даже те, кто по должности был выше, потому что Хасбулатов умел уничтожать людей, не прибегая к оружию.
Карьеры, репутации, свободы. Он мог отобрать все это одним телефонным звонком. Грачев сказал мне прямо, без обиняков, как привык говорить всегда. Ситуация плохая, сверху давят. Предлагают тихо закрыть вопрос. Условия простые. Я пишу рапорт об увольнении по собственному желанию, приношу письменные извинения семье Хасбулатовых, и дело закрывается. Если не соглашаюсь, то запускается уголовное преследование, хулиганство, причинение телесных повреждений, превышение, дискредитация вооруженных сил. Каждая статья по отдельности неприятна, а вместе они могли положить меня на нары лет на пять.
Я молчал. Смотрел на Грачева и молчал, потому что любое слово, которое я произнес бы в тот момент, было бы не тем словом. Внутри меня шла война между яростью и разумом, между желанием врезать кулаком по столу и пониманием того, что удар кулаком ничего не решит. Грачев видел эту войну в моих глазах и ждал, когда она закончится. Потом он сказал то, что ударило меня сильнее любой пули.
Он сказал, что понимает меня, что на моем месте поступил бы так же, но что у них денег больше, чем у нас патронов, и что в этой войне у меня нет шансов. Эти слова «у тебя нет шансов», прозвучавшие из уст человека, которого я считал самым сильным и несгибаемым мужиком на свете, были страшнее любого приговора.
Потому что если даже Грачев считает, что я проиграл, значит все действительно плохо. Я спросил только одно.
— Сколько у меня времени на решение?
Грачев ответил, что неделя, семь дней. Потом либо рапорт на его столе, либо машина закрутится, и остановить ее будет уже невозможно.
Он поднялся, посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом и вышел, так же без стука, как и вошел. Я просидел в кабинете еще два часа, не двигаясь. Смотрел на эту папку с красной полосой и думал. Двадцать два года я служил честно. Двадцать два года рисковал жизнью за страну, которая сейчас предлагала мне встать на колени перед людьми, которые заставляли плакать мою жену.
Вся моя служба, все мои ордена, все операции, все бессонные ночи в окопах — все это можно было перечеркнуть одним росчерком пера, потому что какой-то мажор с бородой оказался сыном генерала.
Вечером я приехал домой. Марина открыла дверь, и я увидел, что она не спала и этим днем. Глаза красные, припухшие, волосы собраны в небрежный пучок, и она куталась в мой старый армейский свитер, который всегда надевала, когда ей было плохо, как будто этот свитер мог защитить ее вместо меня. Мы сели на кухне, и я рассказал ей все, без утайки, потому что никогда не врал своей жене и не собирался начинать. Рассказал про жалобу, про Хасбулатова, про ультиматум с рапортом.
Марина слушала молча, и с каждым моим словом ее лицо менялось, как меняется небо перед грозой. Сначала был страх, потом растерянность. Потом, когда я дошел до части про то, как ее описали в документах, как женщину, которая добровольно присоединилась, в ее глазах вспыхнула такая ярость, какую я видел у нее, может быть, два раза за всю жизнь.
Она сжала кулаки и на несколько секунд замолчала, борясь с подступающими слезами. А потом взяла себя в руки и сказала тихо, что, может быть, мне стоит отступить, что она не хочет, чтобы из-за нее я потерял все, что строил двадцать два года, что она переживет, справится, забудет.
Я посмотрел на нее, на ее красные глаза, на ее дрожащие руки, на рукав моего армейского свитера, из-под которого виднелся край синяка на ее запястье, которое она пыталась скрыть. Синяк, оставленный чужой мужской рукой. Рукой человека, который считал, что имеет право хватать мою жену, потому что его папа генерал. И я сказал ей то, что думал.
Сказал, что двадцать лет служу этой стране, что на мне нет ни одного пятна, что я никогда в жизни не вставал на колени и не начну сейчас, что если я напишу этот рапорт и извинюсь перед людьми, которые напугали и унизили мою жену, то перестану быть мужчиной, перестану быть командиром, перестану быть тем Дмитрием Суворовым, за которого она вышла замуж восемнадцать лет назад. И что лучше я сяду в тюрьму, чем буду каждое утро смотреть в зеркало и видеть там труса.
Марина заплакала. Но это были не слезы страха и не слезы боли. Она плакала, потому что знала, что я прав, и одновременно знала, что мой выбор может разрушить нашу жизнь. Она подошла ко мне, обняла, прижалась щекой к моей груди и сказала только одно слово.
— Хорошо.
Той ночью я снова не спал. Лежал в темноте и думал. Но уже не о том, сдаваться или нет. Этот вопрос был решен раз и навсегда. Я думал о том, как победить. Как обойти систему, которая стояла за Хасбулатовыми. Как найти слабое место в стене, которая казалась непробиваемой?
Я знал, что в лобовой атаке у меня действительно нет шансов. Грачев был прав. Но за двадцать два года спецназа я усвоил одну простую истину. В лобовую атаку ходят только дураки. Умные ищут обходной путь. И к утру я его нашел.
Был один человек, которому я мог позвонить. Человек, с которым мы вместе начинали службу двадцать лет назад и который потом ушел из спецназа в совсем другую структуру. Алексей Баранов, бывший боец нашего отряда, а ныне старший следователь в управлении по борьбе с организованной преступностью.
Леша был одним из немногих людей в правоохранительной системе, кого нельзя было купить, потому что он ненавидел продажных чинуш всем сердцем. Когда-то его собственную сестру избил сын высокопоставленного чиновника, и дело замяли. Леша тогда чуть не убил этого чиновника своими руками, и его еле отговорили. С тех пор он посвятил свою жизнь тому, чтобы сажать тех, кто считает себя выше закона.
Утром, пока Марина еще спала, я вышел на улицу, сел в машину и набрал его номер. Он ответил после второго гудка, как будто ждал моего звонка. Я рассказал ему все коротко и по существу, как привык докладывать обстановку на брифингах. Ресторан, Марина, пятеро бородатых, угрозы, унижения, а потом жалоба, Хасбулатов, ультиматум.
Леша слушал молча, и я знал, что пока он молчит, его мозг работает со скоростью суперкомпьютера, перебирая варианты, связи, базы данных. Когда я закончил, он помолчал еще несколько секунд и сказал одну фразу, которая перевернула все.
Он сказал, что фамилия Хасбулатов ему хорошо знакома, что Руслан Хасбулатов и его компания давно мелькают в оперативных разработках, но каждый раз, когда подбираются близко, сверху приходит команда остановиться. И что если я готов действовать по-настоящему, а не просто защищаться, то он покажет мне вещи, от которых мне станет очень плохо, но которые дадут мне оружие, способное пробить даже стену генерала Хасбулатова.
Я сказал, что готов. Мы договорились встретиться через два часа в месте, о котором знали только мы двое, в старом тире на окраине города, где двадцать лет назад вместе учились стрелять и где с тех пор ничего не изменилось, даже код от которого помнили только мы.
Я завел машину и выехал со двора. В зеркало заднего вида увидел наши окна на третьем этаже и подумал о том, что Марина, наверное, уже проснулась и сейчас варит кофе, и что через неделю я либо защищу свою семью, либо потеряю все. Третьего варианта не было.
Но я был командиром отряда «Альфа», и меня учили побеждать в безвыходных ситуациях. Потому что безвыходных ситуаций не бывает. Бывают люди, которые не нашли выход.
Старый тир на окраине города стоял в промзоне, между заброшенным складом и котельной, которая давно не работала. Снаружи это было обшарпанное кирпичное здание с ржавыми воротами и выбитыми окнами. И ни один случайный прохожий не заподозрил бы, что внутри есть электричество, отопление и пятидесятиметровая стрелковая галерея.
Двадцать лет назад мы с Лешей Барановым приходили сюда после службы и стреляли до темноты, отрабатывая скоростную стрельбу и перемещение. И именно здесь, между пустыми гильзами и мишенями, изрешеченными до состояния бумажной каши, родилась наша дружба, та самая, которая не ржавеет от времени.
Леша уже был внутри, когда я подъехал. Я узнал его машину, неприметную серую «Шкоду», которую он специально выбирал, чтобы не привлекать внимания. Следователь, который борется с организованной преступностью, не может ездить на заметном автомобиле. Это первое правило выживания в его профессии.
Я вошел через боковую дверь, код на замке был тот же, что и двадцать лет назад, и нашел его в дальнем конце галереи, сидящим на перевернутом ящике из-под патронов с толстой папкой на коленях. Леша изменился за те годы, что мы не виделись вживую.
Он всегда был жилистым, худым, с острым лицом и внимательными глазами, но сейчас в этих глазах появилось что-то новое — усталость человека, который слишком долго смотрит в бездну и начинает замечать, что бездна смотрит в ответ. Волосы поседели на висках, хотя ему было всего сорок три, на год младше меня.
Но рукопожатие было прежним, крепким и сухим, и он улыбнулся мне так, как улыбаются только старые боевые товарищи, без лишних слов, одними глазами. Он сразу перешел к делу, потому что знал, что я не приехал для воспоминаний.
Открыл папку и положил ее на ящик между нами, и я увидел стопку документов, распечаток, фотографий, сделанных с камер наблюдения и длиннофокусных объективов. Леша начал говорить, и с каждым его словом мир вокруг меня становился темнее.
Руслан Хасбулатов, тот самый широкоплечий бородач, который схватил телефон моей жены и сказал мне плакать в подушку, оказался не просто мажором с папиными деньгами. Он был хищником, настоящим хищником, который годами охотился на женщин и ни разу за это не ответил.
У Леши в папке были материалы трех уголовных дел, каждое из которых было возбуждено и закрыто в течение считанных дней. Три заявления от трех разных женщин, и у каждой история была страшно похожа на то, что произошло с моей Мариной.
Первое. Двадцатипятилетняя бухгалтер Оксана встретила Руслана и его компанию в ночном клубе. Ее затащили в машину после закрытия, отвезли на загородную сауну и продержали там до утра. Она написала заявление, дело возбудили, а через три дня к ней домой пришли двое мужчин в дорогих костюмах и объяснили, что если она не заберет заявление, то ее мать, которая работала уборщицей в государственном учреждении, потеряет работу, а ее младшему брату, который служил в армии, устроят такую дедовщину, что он вернется домой инвалидом. Оксана забрала заявление.
Вторая, тридцатилетняя продавщица Наталья, столкнулась с Русланом в караоке-баре. Та же схема, та же сауна, та же ночь кошмара. Наталья оказалась крепче, она не забрала заявление даже после угроз. Тогда к делу подключили адвокатов, троих одновременно, которые разнесли ее показания в пух и прах. Нашли свидетелей, которые утверждали, что она сама села в машину, сама поехала, сама пила и веселилась. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.
Третья история была самой страшной. Диана, двадцатидвухлетняя студентка медицинского университета. Леша положил передо мной ее фотографию, и я увидел красивую молодую девушку с темными волосами и большими карими глазами, в которых была та яркость, которая бывает только у людей, верящих, что мир добрый и справедливый.
Потом он положил рядом вторую фотографию, сделанную через три месяца после ее встречи с Русланом. Это была та же девушка, но одновременно совсем другой человек. Потухшие глаза, впалые щеки, волосы срезаны коротко и тонкие белые шрамы на запястьях.
Диана пыталась покончить с собой через два месяца после того, как ее дело закрыли. Ее спасли, откачали, но та девушка с яркими глазами умерла навсегда. Я сидел и смотрел на эти фотографии, и внутри меня происходило что-то, что я могу описать только одним словом. Трансформация.
Когда я ехал сюда, я думал о защите, о том, как отбиться от Хасбулатовых, как сохранить свою карьеру и семью. Но сейчас, глядя на лицо Дианы, на ее мертвые глаза и шрамы на запястьях, я понял, что защита — это не то, что мне нужно.
Мне нужно было нападение. Мне нужно было уничтожить этих людей, не физически, нет, а так, чтобы они никогда больше не смогли прикоснуться ни к одной женщине. Чтобы система, которая их покрывала, рухнула на их головы. Леша наблюдал за мной и видел, как менялось мое лицо. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я принял решение и что это решение необратимо. Он продолжил.
Сказал, что его управление давно пыталось подобраться к Руслану, но каждый раз, когда они выходили на след, сверху приходил звонок, и дело сворачивалось. Защита была непробиваемой, потому что за Русланом стоял не просто генерал-отец, а целая сеть, паутина связей, денег и взаимных услуг, которая опутывала половину силовых структур города.
Но у каждой паутины есть слабое место, и Леша его нашел. Руслан был не просто насильником, он был предпринимателем от криминала. Он и его четверо постоянных подельников, те самые бородатые бизнесмены из ресторана, владели сетью из трех загородных саун, которые на бумаге выглядели как обычные оздоровительные комплексы, а на деле были местами, куда привозили женщин, иногда добровольно, чаще нет.
Деньги от этих заведений отмывались через цепочку фиктивных компаний и частично уходили наверх, отцу, который использовал их для финансирования своих операций. И вот тут Леша сказал вещь, которая заставила меня по-новому посмотреть на всю ситуацию.
Генерал-лейтенант Хасбулатов-старший был на крючке у контрразведки не за сына и не за сауны. Его подозревали в продаже секретной информации. Документы, данные о передвижении войск, личные дела офицеров, — все это утекало через него за границу уже несколько лет. Доказать не могли, потому что Хасбулатов был хитер и осторожен, как старый волк, и никогда не оставлял прямых следов.
Но его сын Руслан, в отличие от отца, был жаден, неосторожен и самоуверен. Руслан был слабым звеном, через которое можно было размотать всю цепочку. Проблема заключалась в том, что для этого нужно было взять Руслана с поличным. Не с показаниями, которые можно оспорить, не со свидетелями, которых можно запугать, а с неопровержимыми доказательствами, записанными на камеру в присутствии независимых наблюдателей.
Леша сказал, что его управление не может провести такую операцию официально, потому что любой запрос наверх будет перехвачен людьми Хасбулатова и операцию свернут, как сворачивали все предыдущие.
Нужен был кто-то, кто действует вне системы. Кто-то, у кого есть мотивация, ресурсы и, главное, люди, способные провести захват на высшем уровне. Он смотрел на меня, и я понимал, к чему он ведет.
Он не просил меня напрямую, потому что одно дело следователь, который делится информацией со старым другом, и совсем другое — следователь, который вербует действующего офицера для неофициальной операции. Но нам не нужны были слова. Двадцать лет дружбы заменяли любые инструкции. Я спросил, что конкретно нужно сделать.
Леша ответил, что по его данным, каждую пятницу Руслан с компанией ездит в одну из своих загородных саун. Это ритуал, который он соблюдает неукоснительно, и почти каждую пятницу они привозят туда девушку. Иногда из клуба, иногда из ресторана, иногда из тех, кого они ведут несколько дней, обрабатывая подарками и вниманием, прежде чем показать свое настоящее лицо.
Ближайшая пятница через четыре дня, и Леша уже знал, кого Руслан наметил на этот раз. Молодая официантка из ресторана «Бархат», того самого ресторана, где все началось, двадцатитрехлетняя девчонка, которую Руслан пригласил после смены и которая, скорее всего, не понимала, во что вляпалась.
План начал складываться в моей голове с той скоростью, с которой складывается тактическая схема штурма, когда ты видишь здание, знаешь количество противников и точки входа. Нам нужно было попасть в эту сауну в нужный момент, зафиксировать все на камеру, обеспечить безопасность девушки и передать материалы туда, где их не смогут замять.
Для последнего пункта Леша предложил журналистку, Ирину Маркину, из Федерального канала, которая уже два года копала под Хасбулатова-старшего, но не имела достаточно доказательств для публикации. Если дать ей видео с камеры и живых свидетелей, она выпустит материал, который невозможно будет остановить.
Я сказал Леше, что мне нужно поговорить со своими людьми. Что я не могу втянуть их в это без их согласия, потому что каждый из них рискует карьерой, свободой и, возможно, жизнью. Он кивнул и сказал, что понимает, и что решение за мной, и что он будет ждать моего звонка.
Мы пожали руки, и я уехал. Всю дорогу до базы я думал о том, как скажу это своим парням. Как объясню, что прошу их рискнуть всем ради операции, которая формально не существует, против людей, у которых власти больше, чем у всех нас вместе взятых.
Вечером я собрал всех двенадцать на базе. Не в учебном классе и не в штабной комнате, а в нашей берлоге, неофициальной комнате отдыха, где стояли продавленные диваны, старый чайник и фотографии с операций на стенах. Здесь не было камер и микрофонов. Здесь мы всегда говорили на чистоту.
Я рассказал все. Про жалобу, про ультиматум, про генерала Хасбулатова, про три уголовных дела, которые замяли, про Оксану, которую запугали, про Наталью, которую раздавили адвокатами, про Диану, которая резала себе вены. Про официантку, которую через четыре дня повезут в ту же сауну. Я показал фотографии и дал каждому время посмотреть и подумать.
Потом я сказал главное, что это не приказ. Что я не имею права приказывать им рисковать своими карьерами и свободой ради моего личного дела. Что каждый, кто откажется, останется моим братом, и я никогда не скажу ему ни одного плохого слова. Что это добровольно.
Тишина длилась несколько секунд. Потом Серега Волков, мой заместитель, поднялся с дивана. Он был огромный, и когда он вставал, казалось, что в комнате стало меньше воздуха. Он посмотрел на меня и сказал, что я водил их в ад и выводил обратно. И что если я иду в ад снова, то он идет следом, и ему плевать, кто там генерал, а кто нет.