Потом встал Паша Медведев, тихо, без слов, просто встал и кивнул. За ним поднялся Костя Жуков, наш сапер. За Костей Миша Орлов, связист. Один за другим они вставали, и через минуту стояли все одиннадцать. Все, кроме одного.
Игорь Петров, самый молодой в отряде, двадцать восемь лет, талантливый боец, которого я сам отбирал из двухсот кандидатов, сидел на диване и не поднимался. Он смотрел в пол, и его челюсти были сжаты так, что на скулах играли желваки. Все повернулись к нему. Серега нахмурился, Паша прищурился, и в комнате повисло напряжение, густое и тяжелое, как дым.
Игорь поднял голову, посмотрел на меня и сказал, что это безумие, что нас всех посадят, что у Хасбулатова хватит власти раздавить не только меня, но и каждого из них, что у него молодая жена и годовалый сын, и что он не может рисковать их будущим. Потом он встал и вышел из комнаты, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним.
Серега шагнул вперед и начал говорить что-то резкое, но я остановил его жестом. Сказал, что Игорь имеет право, что у каждого свой предел и что осуждать человека, который думает о семье, я не стану. Внутри меня было другое чувство. Не злость и не обида, а тревога.
Потому что человек, который отказался, это потенциальная утечка. И если Игорь расскажет кому-то о нашем плане, все рухнет, не начавшись. Но я знал Игоря. Он был не предатель. Он был молодой парень, который испугался. Это разные вещи. Нас осталось двенадцать, включая меня. Этого было более чем достаточно.
Я разложил перед ними план и начал распределять роли, как перед боевой операцией, потому что это и была боевая операция. Только враг носил не камуфляж, а дорогие костюмы, и поле боя было не горным ущельем, а загородной сауной.
Четыре дня. Четыре дня на подготовку, разведку и координацию с Лешей и журналисткой. Четыре дня до пятницы, которая должна была стать последней пятницей Руслана Хасбулатова на свободе.
Я вернулся домой поздно. Марина не спала, ждала на кухне с остывшим чаем. Она посмотрела на меня и поняла все без слов, потому что за восемнадцать лет научилась читать мое лицо лучше, чем я сам. Она спросила только одно.
— Когда?
Я ответил.
— В пятницу.
Она кивнула, встала, подошла ко мне, взяла мое лицо в свои ладони и сказала, чтобы я вернулся домой. Я пообещал. И я всегда держу свои обещания.
Четыре дня до пятницы превратились в четыре дня непрерывной работы, которая поглотила меня целиком, как поглощает подготовка к реальной боевой операции, когда каждая минута на счету и каждая деталь может стать разницей между успехом и катастрофой.
Первый день я посвятил разведке. Леша Баранов передал мне через защищенный канал все, что у него было на загородную сауну Руслана. Адрес, схему территории, количество охраны, режим работы. Объект находился в тридцати километрах от города, в сосновом лесу, за высоким забором из профнастила. Двухэтажное кирпичное здание с бассейном, баней, тремя комнатами отдыха и отдельным гаражом на четыре машины.
Официально сауна принадлежала некоему ООО «Барс Плюс», зарегистрированному на подставное лицо шестидесятилетнего алкоголика из деревни, который, скорее всего, даже не знал, что на нем висит бизнес стоимостью в несколько десятков миллионов рублей.
Охрана состояла из двух человек, которые дежурили у ворот по сменам. Леша предупредил, что охранники непростые, а из числа бывших бойцов вневедомственной охраны, уволенных за превышение, то есть люди тренированные, но не уровня спецназа. Оружие у них было как минимум травматическое, возможно что-то серьезнее, но Леша точной информации не имел.
Внутри здания камер наблюдения не было, потому что Руслан не настолько глуп, чтобы записывать собственные преступления. Но снаружи стояли две камеры, одна на воротах и одна на заднем фасаде. Я отправил Пашу Медведева и Костю Жукова на рекогносцировку.
Они выехали на обычной гражданской машине, оделись как грибники и провели полдня в лесу вокруг объекта, фотографируя подходы, окна, ворота и периметр забора. К вечеру у меня на столе лежала полная схема с отмеченными мертвыми зонами камер, слабыми местами ограждения и оптимальными точками входа.
Паша, как снайпер, по привычке отметил еще и позиции для наблюдения, с которых просматривался весь двор, и это оказалось именно тем, что нам было нужно. Второй день ушел на координацию с Лешей и журналисткой.
Ирина Маркина оказалась женщиной, которую я не ожидал увидеть. Почему-то я представлял себе типичную телевизионную даму с укладкой и маникюром. Но передо мной оказалась невысокая жилистая женщина лет сорока, с короткой стрижкой, цепким взглядом и манерой говорить коротко и по делу, как будто она всю жизнь провела не в телестудии, а в штабе.
Мы встретились в том же тире, и Леша познакомил нас. Ирина пожала мне руку крепко, по-мужски, посмотрела в глаза и сказала, что ждала этого момента два года, что у нее есть материалы на Хасбулатова-старшего, но не хватало ключевого звена, живого доказательства, которое свяжет генерала с криминальной деятельностью сына.
Если мы дадим ей видео с пятничной вечеринки Руслана и показания пострадавшей девушки, она выпустит репортаж, который не сможет остановить никто, потому что эфир будет на федеральном канале, а запись одновременно уйдет в интернет, и никакой генерал не в состоянии удалить то, что попало в сеть.
Я объяснил ей правила. Она и ее оператор идут за нами, не перед нами. Входят только после того, как мы зачистим помещение и обеспечим безопасность. Снимают все, но не вмешиваются в действия группы. Если ситуация выходит из-под контроля, они немедленно покидают объект и действуют по своему усмотрению с тем материалом, который успели снять.
Ирина выслушала, кивнула и сказала, что она работала в горячих точках и знает, что такое дисциплина. Я ей поверил, потому что глаза не врут, а в ее глазах была та же решимость, которую я видел у своих бойцов.
Третий день был самым тяжелым, потому что произошло то, чего я боялся. Мне позвонил незнакомый номер, и когда я взял трубку, услышал голос, который узнал мгновенно. Руслан Хасбулатов. Тот самый хриплый, наглый голос, но на этот раз без пьяного смеха и без ресторанной бравады. Он говорил спокойно и деловито, как человек, привыкший вести переговоры с позиции силы.
Он сказал, что хочет встретиться и поговорить, как мужчина с мужчиной. Предложил кафе в центре города, нейтральную территорию. Я согласился, потому что хотел посмотреть ему в глаза при дневном свете и понять, с кем имею дело. В ресторане все произошло слишком быстро, в полутьме кабинки и адреналиновом угаре, и я видел не человека, а цель. Теперь мне нужно было увидеть человека.
Кафе было маленьким, с панорамными окнами и белыми скатертями. Руслан сидел за столиком у окна один, без своей свиты. На нем был темно-синий костюм стоимостью, наверное, в мою полугодовую зарплату. На запястье часы, которые стоили, как моя квартира, и от него пахло дорогим парфюмом, сладковатым и тяжелым.
Вблизи, при свете дня, он выглядел иначе, чем в ресторане. Лицо холеное, ухоженное, борода аккуратно подстрижена и глаза темные, умные, с тем особым блеском, который бывает у людей, привыкших получать все, что хотят. Он не встал, когда я подошел, не протянул руку, просто указал на стул напротив и предложил сесть. Я сел и стал ждать, потому что в переговорах тот, кто говорит первым, показывает свои карты.
Руслан заговорил, сказал, что инцидент в ресторане был недоразумением, что он и его друзья выпили лишнего и повели себя неправильно, что он готов признать это, но что мой ответ, вышибленная дверь, его люди на коленях, это было чрезмерно, и это задело его гордость и репутацию. Он говорил гладко, как человек, который заучил речь, и я слушал и ждал, когда он перейдет к главному. Он перешел.
Достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил на стол передо мной. Сказал, что внутри карта, на которой двести тысяч долларов, и что это мой гонорар за то, чтобы забыть о произошедшем.
— Я заберу рапорт, ты заберешь жалобу, и мы разойдемся как два умных человека, которые понимают, что мир несовершенен и что иногда лучше договориться, чем воевать.
Я смотрел на конверт. Двести тысяч долларов. За эти деньги я мог бы купить новую квартиру, машину, отправить дочь учиться за границу. За двадцать два года безупречной службы государство заплатило мне в десятки раз меньше. И этот человек, который хватал мою жену, рвал ее платье, заставлял ее плакать от ужаса, сидел передо мной и думал, что мое достоинство, моя честь и страдания моей жены имеют цену, и что эта цена двести тысяч долларов.
Я не прикоснулся к конверту. Посмотрел Руслану в глаза и сказал, что не продаюсь.
Он усмехнулся, как усмехается человек, услышавший наивную глупость, и сказал, что все продаются, просто у каждого своя цена, и если двести мало, он готов обсудить другую сумму. Я повторил, что не продаюсь, и что разговор окончен. Встал из-за стола.
И тогда его лицо изменилось. Маска вежливого переговорщика слетела, как слетает штукатурка со стены при взрыве. И я увидел то, что было под ней. Холодная, расчетливая жестокость. Руслан откинулся на спинке стула, и его голос стал тихим и плоским, без эмоций, как голос человека, который произносит приговор.
Он сказал, что жаль, что я оказался глупым, что его отец уже дал команду, и что через четыре дня на мне будет уголовное дело. Через неделю я буду отстранен от службы, а через месяц буду сидеть в камере с людьми, которые очень не любят бывших спецназовцев.
— А моя жена, — сказал он.
И тут его губы растянулись в улыбке, которая заставила мои кулаки сжаться под столом.
— Твоя жена останется одна, без мужа, без денег, без защиты. И мне будет очень интересно посмотреть, как она будет справляться.
Он сказал это, глядя мне прямо в глаза, и я понял, что передо мной не просто наглый мажор. Передо мной был опасный, умный и абсолютно безжалостный хищник, который привык ломать людей и получал от этого удовольствие.
И в эту секунду последние остатки сомнений, если они еще были, испарились из моей головы, как роса под солнцем. Этот человек должен был ответить за все. За Марину, за Оксану, за Наталью, за Диану с мертвыми глазами и шрамами на запястьях. За всех, кого он сломал и кого еще собирался сломать.
Я вышел из кафе и сел в машину. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Я был спокоен тем абсолютным спокойствием, которое приходит, когда решение принято и пути назад нет.
Четвертый день, четверг, был днем финальной подготовки. Я собрал команду в тире, где мы с Лешей встречались, потому что база больше не казалась мне безопасным местом для таких разговоров. Разложил на столе схему объекта, распределил задачи и расписал хронологию поминутно.
Группа захвата. Четыре человека, включая меня, Серега Волков, Паша Медведев и Костя Жуков. Мы входим через главные ворота после нейтрализации охраны. Группа «Периметра». Восемь бойцов под командованием Миши Орлова блокируют территорию снаружи, перекрывают все выходы и подъездные дороги.
Журналистка с оператором идут за нами с интервалом в тридцать секунд. Леша Баранов с двумя своими оперативниками приезжает по моему сигналу для официального оформления. Время входа — ноль часов тридцать минут, когда, по данным Лешиного наблюдения, Руслан обычно уже находится внутри и чувствует себя в полной безопасности, расслабленный алкоголем и уверенностью в собственной неприкосновенности.
Мы отрепетировали вход трижды, используя схему здания и импровизированную разметку на полу тира. Каждый знал свою позицию, свою зону ответственности и свои действия на каждую из возможных ситуаций.
Я проговорил с каждым бойцом отдельно, убедился, что все понимают степень риска и принимают его осознанно. Каждый подтвердил, без колебаний, без бравады, просто спокойно и уверенно, как подтверждают готовность к прыжку с парашютом.
Вечером четверга, когда все разъехались и я остался в тире один, у меня зазвонил телефон. Номер не определился. Я взял трубку и услышал женский голос, тихий и неуверенный, как голос человека, который долго собирался с духом, прежде чем позвонить. Женщина представилась Дианой и сказала, что ей дал мой номер Алексей Баранов, и что она знает, что я собираюсь сделать, потому что Алексей спросил ее разрешения использовать ее историю.
Она сказала, что дает согласие на все, что нужно, показания, выступления в суде, публичное интервью. А потом ее голос сломался, и она сказала слова, которые я буду помнить до конца жизни.
Она сказала, что три года жила как мертвая, что боялась выходить из дома, что просыпалась каждую ночь от кошмаров и что резала себе руки, потому что физическая боль была единственным способом заглушить ту, другую боль, которая жила внутри. И что, если я смогу сделать так, чтобы он больше никогда ни с кем этого не сделал, то она впервые за три года почувствует, что имело смысл остаться в живых.
Я стоял в пустом тире, прижав телефон к уху, и молчал, потому что горло перехватило так, что я не мог произнести ни слова. Я, человек, который прошел через войну, который видел смерть в десятках ее обличий, который привык держать эмоции в железном кулаке, стоял и не мог говорить, потому что голос этой двадцатидвухлетней девочки пробил мою броню насквозь. Я сглотнул и сказал ей только одно, что он ответит за все.
Она тихо сказала:
— Спасибо.
И повесила трубку.
Ночью, последней ночью перед пятницей, я не ложился спать. Сидел на кухне и смотрел на свои руки. Руки, которые двадцать два года держали оружие. Обезвреживали бомбы, перевязывали раненых, выносили заложников из горящих зданий. Руки, которые обнимали жену и подбрасывали дочь к потолку, когда она была маленькой.
Завтра эти руки будут делать то, для чего они были созданы — защищать тех, кто не может защитить себя сам.
Марина вышла на кухню в три часа ночи. Увидела, что я не сплю, села рядом и положила голову мне на плечо. Мы сидели молча, в темноте и слушали тишину. И я чувствовал тепло ее тела и думал о том, что именно ради этого тепла стоит рисковать всем. Она не спрашивала ни о чем, не просила остановиться, не плакала. Она просто была рядом, и этого было достаточно.
В пять утра я встал, принял холодный душ, оделся и вышел из дома. На пороге обернулся. Марина стояла в дверях в моем старом армейском свитере и смотрела на меня тем взглядом, которым жены военных провожают мужей на задание. Взглядом, в котором одновременно живут любовь, страх и гордость.
Я сказал ей, что вернусь. Она кивнула.
Пятница началась. Весь день пятницы тянулся мучительно медленно, как тянутся последние часы перед боевым выходом, когда тело уже готово, план выверен до секунды, а время словно издевается над тобой, растягивая каждую минуту в вечность.
Я провел день на базе, делая вид, что занимаюсь обычной работой, подписывал документы, проводил плановое совещание, разговаривал с начальством по телефону, и никто вокруг не подозревал, что через несколько часов я либо уничтожу империю генерала Хасбулатова, либо уничтожу себя.
В двадцать один ноль ноль Леша Баранов прислал короткое сообщение на условный номер.
— Клиент на месте. Четверо плюс один гость.
Это означало, что Руслан с тремя подельниками приехал в сауну, и что с ними девушка, та самая официантка из «Бархата». Пятого, самого молодого, сына генерала, с ними не было, и это меня на секунду обеспокоило, но я решил, что четверо из пяти это достаточно, а младший Хасбулатов от правосудия не уйдет.
В двадцать два ноль ноль я выехал на точку сбора, заброшенную автозаправку в десяти километрах от объекта. Когда я подъехал, все уже были на месте. Одиннадцать моих бойцов стояли у машин в темной гражданской одежде, без знаков различия, без оружия, но каждый из них был оружием сам по себе.
Ирина Маркина приехала с оператором, молчаливым бородатым мужиком по имени Женя, который держал камеру так, как снайпер держит винтовку, уверенно и бережно. Леша Баранов с двумя оперативниками расположился в отдельной машине в полукилометре от объекта, готовый выдвинуться по моему сигналу.
Я собрал всех в круг и последний раз проговорил план. Группа периметра под командованием Миши Орлова выдвигается первой и занимает позиции вокруг забора, перекрывая все возможные пути отхода. Группа захвата, я, Серега, Паша и Костя, подходит к воротам и нейтрализует охрану. После этого входим в здание, фиксируем обстановку и обеспечиваем безопасность девушки.
Журналисты следуют за нами через тридцать секунд. Леша с оперативниками приезжает по моей команде для официального задержания. Все кивнули. Ни одного лишнего слова. Ни одного вопроса. Машины тронулись с потушенными фарами, и колонна из четырех автомобилей двинулась по темной лесной дороге к месту, которое Руслан Хасбулатов считал своей неприступной крепостью.
В двадцать три пятьдесят пять мы были на исходных позициях. Ночь была безлунной, сосны стояли черными стенами по обеим сторонам дороги и единственным источником света были тусклые фонари за забором объекта. Я видел силуэты двух охранников у ворот. Они курили и переговаривались, расслабленные и ничего не подозревающие.
За забором светились окна второго этажа, и оттуда доносилась приглушенная музыка. В ноль часов двадцать минут группа периметра доложила о готовности. Восемь теней заняли свои позиции вокруг забора, невидимые и бесшумные, как и положено людям, которые годами тренировались растворяться в темноте.
В ноль часов тридцать минут я дал сигнал. Мы с Серегой подошли к воротам со стороны мертвой зоны камеры, которую Паша вычислил еще во время рекогносцировки. Два охранника стояли к нам спиной, и они даже не успели обернуться.
Серега взял первого, зажав ему рот ладонью и уложив на землю за полторы секунды без единого звука. Я сделал то же самое со вторым. Оба были в сознании, но обездвижены, с заломленными руками и ясным пониманием того, что любое сопротивление бессмысленно. Костя связал их пластиковыми стяжками и оттащил в тень у забора, а Паша тем временем отключил камеры наблюдения, перерезав кабель на внешней стене.
Ворота были заперты на электронный замок, но Костя, наш сапер, который мог разобрать и собрать любой механизм на свете, открыл его за двенадцать секунд при помощи портативного считывателя. Створки бесшумно разъехались, и мы оказались во дворе.
Четыре дорогих внедорожника стояли у входа в здание. Из окон второго этажа лилась музыка, громче, чем казалось снаружи, и я различил звон бокалов и мужской хохот. Тот самый хохот, который я слышал в телефонной трубке, когда Марина кричала от страха. Тот самый звук, который снился мне каждую ночь целую неделю.
Входная дверь здания была не заперта, потому что зачем запирать дверь, когда снаружи охрана, а забор высотой три метра. Мы вошли в холл, просторный, с мраморным полом и дорогой мебелью, и двинулись к лестнице на второй этаж. Я шел первым, как всегда. Серега за правым плечом, Паша и Костя замыкали.
Лестница, коридор, дверь в конце коридора, из-за которой доносилась музыка и голоса. Я остановился на секунду и прислушался. Мужской голос, Руслановский. Я узнал его безошибочно, говорил что-то властное и насмешливое. Потом женский голос, тихий и испуганный.
— Пожалуйста, я хочу домой.
И снова мужской хохот. Сразу нескольких глоток. Как будто чужой страх был для них лучшей шуткой на свете. Я больше не ждал.
Удар ногой в дверь был такой силой, что петли вырвало из косяка, и дверное полотно влетело внутрь комнаты, едва не снеся журнальный столик с бутылками. Комната была большой, с кожаными диванами, баром у стены, приглушенным светом и панорамным окном, за которым чернел лес.
Четверо мужчин, все те же бородатые лица из ресторана, минус самый молодой, сидели вокруг стола с коньяком и сигарами. Девушка, молодая, светловолосая, в форменной блузке официантки, сидела в углу дивана, прижав колени к груди, и на ее левой щеке багровел свежий след от удара. Ее глаза были мокрыми и огромными от ужаса.
Руслан сидел во главе стола, откинувшись на спинку дивана, с бокалом в руке и выражением хозяина мира на лице. Когда дверь влетела внутрь, он вздрогнул и выронил бокал, и коньяк расплескался по его белоснежной рубашке темным пятном, похожим на кровь. Он повернул голову к двери, увидел меня, и я наблюдал в реальном времени, как его лицо прошло через три стадии — непонимание, узнавание и ужас. Чистый животный ужас, тот самый, который он так любил видеть в глазах своих жертв.
Мои бойцы заполнили комнату, как вода заполняет пространство, быстро, неотвратимо и без единой лишней капли. Серега одним движением сгреб двоих за шиворот и впечатал лицами в ковер. Паша бесшумно завернул руку третьему, и тот осел на колени с коротким стоном. Костя заблокировал окно и встал у бара, контролируя всю комнату.
Руслан попытался встать, и я увидел, как его рука метнулась к внутреннему карману пиджака, где могло быть оружие. Я не дал ему этого шанса. Преодолел расстояние в два шага, перехватил его руку на полпути и с силой, от которой хрустнул подлокотник дивана, вдавил его обратно в сиденье.
Потом наклонился к нему так близко, что видел каждую пору на его коже, каждую каплю пота, выступившую на его лбу, и сказал ему негромко, но так, чтобы он запомнил каждое слово.
— Помнишь, ты говорил мне плакать в подушку? Посмотри вокруг. Кто сейчас будет плакать?
Его глаза метались по комнате, ища выход, помощь, хоть что-нибудь, но видели только спецназовцев, которые контролировали каждый квадратный сантиметр пространства. И тогда я увидел, как он сломался. Не физически. Физически я его даже не ударил, а внутренне. Что-то в его глазах погасло, та самая наглая самоуверенность, то ощущение всевластия, которое питало его всю жизнь.
Он понял, что его деньги, его связи, его отец-генерал, ничего из этого здесь не работает. Потому что в этой комнате действует только один закон. Закон силы и справедливости. Я поставил его на колени. Рядом поставили остальных троих.
Четыре здоровых бородатых мужика стояли на коленях в ряд, и ни один из них не сопротивлялся, потому что сопротивляться было некому и нечем. Потом я подошел к девушке. Она смотрела на меня с выражением человека, который не верит в то, что происходит, как будто ждала, что это сон, и сейчас она проснется.
Я присел перед ней, посмотрел ей в глаза и сказал спокойно и мягко, что все закончилось и что она в безопасности. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова, только кивнула и заплакала, тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Костя накинул ей на плечи свою куртку и аккуратно вывел из комнаты.
Ирина Маркина вошла с оператором ровно через тридцать секунд после штурма, как и было условлено. Женя включил камеру, и красный огонек записи загорелся, фиксируя все. Четверых мужчин на коленях, разбросанные бутылки, деньги на столе, след удара на щеке девушки, которую Костя уводил по коридору.
Руслан увидел камеру и сказал, что это незаконная съемка и что его отец уничтожит всех, кто причастен. Ирина подошла к нему, присела на корточках, поднесла микрофон и спросила спокойным профессиональным голосом, хочет ли он прокомментировать три заявления об изнасилованиях, которые были поданы против него и замяты при содействии его отца. Руслан замолчал.
Я набрал Лешу. Сказал одно слово.
— Заходи.
И тогда произошло то, чего я не ожидал. Через три минуты в комнату вошел не только Леша Баранов со своими оперативниками. За ним вошел полковник Грачев, мой командир, который неделю назад сидел передо мной с бледным лицом и говорил, что у меня нет шансов. Человек, которому я поверил, когда он сказал, что система сильнее.
Грачев посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, что не видел никогда за все годы нашей службы. Это была гордость, смешанная с чем-то похожим на облегчение. Он подошел ко мне вплотную и сказал негромко, так, чтобы слышал только я, что я думал, что он меня предал, но что на самом деле он меня прикрывал.
Что информация о Хасбулатове-старшем давно лежала в контрразведке, что его подозревали в продаже секретных данных, но не могли подобраться, потому что генерал заметал следы с виртуозностью профессионала. Руслан был единственным слабым звеном, через которое можно было размотать всю цепочку.
Когда Грачев узнал, что я собираюсь действовать, он не стал меня останавливать. Он связался с контрразведкой и дал им знать, что подполковник Суворов сделает за них работу, которую они не могли сделать годами.
Я стоял и смотрел на него, и все, что я чувствовал в ту секунду, невозможно уместить в слова. Облегчение, благодарность и где-то глубоко внутри тихое, спокойное торжество человека, который не отступил и оказался прав.
За Грачевым вошли люди в штатском с характерными удостоверениями. Контрразведка. Они взяли Руслана и его троих подельников под руки, подняли с колен и вывели к машинам, которые уже стояли во дворе, с мигалками. Руслан шел молча, опустив голову, и от его хозяйской походки не осталось и следа.
Утром Ирина Маркина выпустила репортаж. Федеральный канал, прайм-тайм, двенадцать минут, которые взорвали страну. Видео из сауны, показания девушки-официантки, архивные материалы по трем замятым делам, комментарии следствия. К обеду ролик набрал миллионы просмотров в интернете, и остановить его было уже невозможно, как невозможно остановить лавину, которая сошла с горы.
В тот же день генерал-лейтенант Хасбулатов был задержан в своем кабинете в главном штабе. При обыске нашли зашифрованные флешки, документы с грифом «Совершенно секретно» и переписку, которая не оставляла сомнений в его предательстве. Карьера, которую он строил тридцать лет, рухнула за один день, как карточный домик под порывом ветра.
Через неделю Оксана, Наталья и Диана дали показания. Все три дела были возобновлены. Диана выступила перед камерой Ирины Маркиной и сказала слова, которые потом цитировали все издания страны.
Она сказала, что три года ей говорили, что она сама виновата, что ей никто не поможет, что лучше молчать и забыть, и что она благодарна человеку, имени которого не знает, который не побоялся сделать то, что должно было быть сделано давно.
Я смотрел это интервью дома, на кухне, с чашкой кофе в руках. Марина сидела рядом, и когда Диана произнесла последние слова, моя жена положила руку мне на плечо и сжала его, ничего не говоря, потому что слова были не нужны.
На следующий день мне пришло сообщение от Грачева.
— Краповые береты подтверждены. Рапорт об увольнении порвал. С тебя коньяк.
Я усмехнулся и набрал ему в ответ.
— Коньяк будет, но сначала ты объяснишь, почему не сказал мне правду сразу.
Он ответил одним словом.
— Приказ.
И я понял. А еще через день мне позвонил Игорь Петров, тот самый молодой боец, который отказался участвовать в операции. Голос у него был тихий и виноватый. Но прежде чем он начал извиняться, я спросил его только одно.
— Все ли в порядке с его женой и сыном?
Он замолчал на секунду и сказал, что да. Тогда я сказал ему, что он не должен извиняться, что он сделал свой выбор и что это был выбор отца, а не труса.
И что в пятницу ночью, когда мы штурмовали сауну, именно Игорь перехватил на лесной дороге машину с тремя людьми Руслана, которые ехали на подмогу, получив тревожный сигнал от охраны. Игорь вышел на дорогу один, в темноте, без прикрытия, и остановил их, потому что он не мог быть с нами внутри, но не мог и оставить нас без прикрытия снаружи. Он не предал, он прикрывал тыл, как настоящий боец.
Я положил трубку и подошел к окну. За стеклом было обычное ноябрьское утро, серое небо, голые деревья, дети шли в школу, старушка выгуливала собаку. Обычная жизнь, в которой обычные люди делают обычные вещи. Жизнь, ради которой стоит драться.
Марина подошла сзади, обняла меня и прижалась щекой к моей спине. Я положил руки поверх ее рук и стоял так, глядя в окно, и думал о том, что справедливость, настоящая справедливость, не приходит сама. Ее нужно добывать. Иногда вежливо, иногда через суд, а иногда, когда все двери закрыты и все законы куплены, своими руками в ночной сауне, поставив «басмачей» на колени перед камерой.