Исканян Жорж
Рекорд грузоподъёмности Ил‑18
Я тогда летал в ЭПЛ. Как‑то вечером мне позвонил мой бывший хороший приятель и коллега по работе в Домодедово — Колька Барзунов. Он в 1981 году перешёл из Службы бортпроводников в 212‑й отряд бортоператором на грузовые Ил‑18, тоже в Домодедово. Его, как и Монеткина Славку, устроил туда Мишка Зацепин, начальник штаба этого отряда. Голос у него был грустный, поэтому я поинтересовался: какие проблемы, как летается? Его ответ ошарашил:
— Меня уволили из Аэрофлота, да вдобавок ещё и талон вырезали из свидетельства.
Дело в том, что у каждого летного специалиста в свидетельстве имеются два талона нарушений и если инспекцией вырезаются оба, то автоматом изымается и свидетельство, а после этого ты уже никому в авиации не интересен. От тебя шарахаются как от прокажённого. Мне известны единицы случаев, когда изъятое свидетельство удавалось восстановить, но это могло получиться только при очень «лохматой лапе» в МГА.
— А что случилось, почему? — спросил я Барзика (так Коля называли любя).
— А случилось то, что наш экипаж побил мировой рекорд грузоподъёмности на самолёте Ил‑18. Мне, по идее, нужно орден давать, а меня выгнали как блудливого кота, нашли стрелочника, — обиженно ответил он.
Помолчав немного и горько вздохнув, Коля начал рассказывать:
Подготовка рейса и загрузка груза
Вылетали мы на Иркутск через Свердловск, а это, как ты знаешь, означает, что часть груза предназначалась Свердловску. Привезли груз, причем загружать его стали одновременно и в салон, наверх, и в багажник. Грузчики отдали мне грузовые документы, по которым получалось, что 10 тонн груза до Иркутска, а 2 тонны до Свердловска (его загружали отдельно в багажник). Я обратил внимание на то, что ящики свердловской партии небольшие, но их много. Такое бывает сплошь и рядом. Ящиков может быть 100 штук, а вес у них маленький.
Закончив загрузку и приняв бортпитание для экипажа, мне оставалось только ждать, когда придут летчики. Стартовый медосмотр был пройден заранее, поэтому, когда появился второй пилот, я отдал ему грузовые документы, сказал, сколько тонн груза на борту, какая партия будет выгружаться в первую очередь и предупредил о небольшой задней центровке.
Точно по расписанию мы запустили двигатели и порулили к исполнительному старту. В кабине перед взлётом, как обычно, царило весёлое возбуждение. Я стоял на взлёте за креслом бортмеханика. Запросили разрешение на взлёт и, получив добро, дали двигателям взлётный режим и плавно, тронувшись с места, покатили по полосе, постепенно ускоряясь.
У каждого командира воздушного судна своя манера взлёта и посадки, свой почерк, поэтому, когда мы дольше, чем обычно, не отрывались от полосы, я не придал этому особого значения.
Наконец машина, подняв нос, взлетела и стала набирать высоту. На мой вопрос командиру:
— Как центровка?
Он, довольный, поднял большой палец и крикнул:
— Супер! Взлетели, как по маслу!
Заняли эшелон, пообедали и скоро стали готовиться к снижению. Запросили УВД Свердловска и, получив метеоусловия в пункте посадки, стали снижаться. Командир обратил внимание, что диспетчер на земле задаёт какие‑то странные вопросы типа:
— У вас всё нормально? Как себя ведёт машина? Как взлетели? Есть ли какие‑нибудь замечания?
Второй пилот высказал предположение, что диспетчер либо новичок махровый, либо с бодуна. Всё дружно посмеялись.
Но, подлетев к полосе, нам стало не до смеха. Мы увидели, что вдоль неё, начиная от середины, стоят пожарные и санитарные машины. Командир догадался, что очевидно ждут аварийный борт, или это плановые учения. Может быть, именно поэтому, предполагая, что за ним наблюдает местное начальство, он плавно и нежно подвёл самолёт к полосе, и мы даже не почувствовали момента касания шасси бетона. Притормаживая винтами двигателей и тормозами колёс, наш самолёт, пробежав до предпоследней рулёжки, аккуратно свернул на неё и покатил за машиной сопровождения к месту стоянки.
Осмотр и допрос после «чудо‑взлёта»
И тут мы окончательно поняли, что что‑то здесь не так. Около нашей стоянки нас ожидала толпа народа, состоявшая, судя по количеству лычек на погонах, сплошь из начальства. Среди них были и штатские.
— Что за винегрет? — удивился командир, — — Может кто‑то из экипажа звезду Героя получил, а мы не в курсе?
— Скорее наоборот, мужики, среди нас затесался государственный преступник или маньяк‑убийца. Видите, какие у них суровые рожи? — высказал свою догадку второй пилот.
Зарулили на стоянку и остановились. Выключили двигатели. Подогнали трап. Я открыл дверь, а по трапу уже поднималась на борт вся ожидавшая нас толпа. Первым шел сменный начальник аэропорта.
— Вы кто? — спросил он меня строго.
— Бортоператор, — ответил я, чувствуя недоброе.
— Оставаться в самолёте и приготовить грузовые документы! — приказал начальник и направился к пилотской кабине. Там он сухо поздоровался и рявкнул:
— Представьтесь!
Все представились, и КВС, как старший на воздушном судне, спросил:
— По какому поводу наш экипаж удостоен такого внимания?
— Сколько у вас груза на борту, командир? — спросил один из штатских спокойно и без агрессии.
— Двенадцать тонн, согласно грузовым документам, — ответил КВС, протягивая грузовые накладные, переданные ему вторым пилотом.
Важные гости стали внимательно рассматривать и изучать бумаги. Затем штатский спросил:
— Это всё бумаги? Может были ещё, а оператор их скрыл?
— Оператору я верю, да и смысла скрывать накладные я не вижу, — строго ответил командир и уже сам задал вопрос:
— А в чём дело, объясните наконец?
— А дело в том, что вы взяли на борт 32 тонны груза, т. е. 20 тонн вообще без документов, плюс почти двойной перегруз. Вы подвергли смертельной опасности не только экипаж и машину, но и людей на земле. Просто чудо, что вы не разбились при взлёте и посадке! Так что будем разбираться, кто виноват и что делать, — прояснил ситуацию начальник порта.
— Вечные русские вопросы, — горько усмехнулся штурман.
И понеслось…
Нас отвезли в гостиницу, приказав строго никуда не отлучаться без разрешения. Самолёт опечатали. Мы писали объяснительные с утра и до вечера всем, кому можно и кому нельзя. Нас допрашивали всех вместе и по отдельности, ласково улыбались и советовали честно во всём признаться, и тогда, обещали следователи, глядя на нас любящими и ясными глазёнками прирождённых иуд и провокаторов, нам за это ничего не будет.
Протокол и отказ от подписи
На мой вопрос:
— В чём мы должны сознаваться, если сознаваться не в чём?
Они мне дружелюбно, по‑отечески, приобняв за плечо, объяснили, что от меня требуется то всего ничего, а именно — написать, что за 20 тонн неучтённого груза экипаж получил «лаве». И всё! От нас тут же отстанут, а им для плана галочку учёта раскрываемости преступлений и благодарность. Они подсовывали мне протоколы допроса и канючили, чтобы я их подписал, если у меня есть сердце и сострадание, дабы не оставить их семьи без средств к существованию, потому как в противном случае их уволят с работы. Я уже чуть не рыдал от их душераздирающих рассказов о том, что с ними будет в случае моего упрямства…
— Подписывай, гадюка! — кричали, взмокшие от пота следователи.
Но в ответ они слышали от меня упрямое и усталое:
— Не подпишу, хоть четвертуйте!
Собрав с нашего экипажа целую Ленинскую библиотеку объяснительных, нас, пассажирами, отправили в Москву, пообещав разобраться и строго наказать виновных.
Комиссия и новые назначения
В Москве всё началось снова. Вызовы в Домодедово, допросы, объяснительные, уговоры, угрозы. Затем последовало разбирательство назначенной комиссии и мудрое решение:
- Командира на три месяца перевести во вторые пилоты;
- Второго пилота на три месяца списать на землю, вырезав талон;
- Оператора, как главного виновника произошедшего и ещё не произошедшего, уволить по статье о недоверии, вырезав талон из свидетельства.
Коля мыкался без работы, и его брак трескался по швам. Случайно он узнал от Зацепина, что мы со Славкой летаем в летной лаборатории. Позвонив Монеткину, он выяснил, что я имею к своей персоне благосклонное отношение начальника лаборатории, поэтому слёзно, стоя на коленях и целуя мои пыльные башмаки, просит устроить его к нам. Если устрою, то он до конца дней будет молиться о моём здоровье и здоровье всей моей семьи.
Я пообещал поговорить, зная Колю как нормального, компанейского и порядочного человека, предложив, на всякий случай, приехать утром в наш офис.
Встреча с руководством и назначение новой должности
На следующий день я зашёл к шефу в кабинет и, рассказав ему вкратце историю подвига Барзика, попросил взять его к нам, если можно.
— А где этот герой? — спросил Пименов, — — пусть подъезжает, поговорим.
Подъезжать не потребовалось, так как «герой» находился уже на лестничной площадке нашего офиса.
Шеф встретил Николая с нескрываемым любопытством и симпатией:
— Так это и есть тот самый герой‑рекордсмен?
Получив утвердительный ответ от смущённого рекордсмена и задав ему несколько вопросов, Александр Николаевич сказал, пыхтя трубкой:
— Тебе орден нужно давать вместе с экипажем, а они тебя уволили!
Помолчал, задумавшись и решительно сказал:
— Вообщем сделаем так. Сейчас свободных вакансий среди летного состава нет, поэтому зачислим тебя на должность плотника, а через два месяца пошлём в УТО в Быково. Будешь летать на Ан‑30. Устраивает тебя такой вариант?
Барзик, счастливый и довольный, не верил своим ушам!
Дальнейшие интриги и трагедия в лаборатории
Люди, в большинстве своём, к сожалению, неблагодарны и забывчивы. Через полгода, когда в пикантной ситуации Ермаков Владик вынужден был напомнить Барзику, благодаря чему тот работает в ЭПЛ, Коля, не моргнув глазом, уверенно и нагло заявил, что его никто не устраивал и в лабораторию пришёл он сам, не прибегая ни к чьей помощи.
Вместе с бывшим авиатехником Дубровским Борисом, по кличке Дуб, они не стесняясь льстили новому руководству, шестерили и всячески угождали начальнику, сменившему Пименова после многочисленных доносов и кляуз Гродзенскому Иудею Израильевичу. Тот всячески поощрял и использовал «сладкую парочку» для получения информации о каждом сотруднике.
Когда новый интриган-начальник внезапно трагически погиб, упав во время ремонта своей квартиры с «козлов» на банку с краской, на его место мы выбрали Баланова Андрея, тогда они стали пресмыкаться и перед ним, но с меньшим успехом.
Перед моим уходом из лаборатории она уже была далеко не той, в которую я когда‑то пришёл, поэтому у меня не было ни малейшего сожаления об уходе. Правда, Андрей мне как‑то здорово помог в одном деле (царствие ему небесное), за что я ему благодарен по‑ сей день. Он был очень рад, когда я привёз ему в благодарность из‑за границы фирменный батник. Был светлый солнечный летний день. Мы сидели в его кабинете, и Андрей вдруг сказал:
— Хочу поставить тебе одну песню, от которой я балдею в последнее время, думаю, она тебе тоже понравится.
И он включил двухкассетник, стоявший у него на столе. Зазвучала волшебная песня в исполнении F. R. David — Don’t Come Easy (в народе «Комизи»). У меня абсолютный слух, и я сразу запал на этот хит. Я был приятно удивлён, что и у Андрея имеется понимание хорошей музыки. Скажу честно, что до этого моё мнение о нём было не очень хорошим, и расставание при моём уходе из лаборатории прошло весьма сухо. Но в тот день, когда мы, сидя в солнечном кабинете, смакуя армянский коньяк с лимончиком под шикарную песню, дружески беседовали, в нас что‑то поменялось, мы прониклись друг к другу дружескими чувствами. Очень жаль, что это случилось не намного раньше.
Через месяц, когда я собирался навестить Андрея, прилетев из Китая, чтобы отдать тамошние сувениры, я набрал его домашний телефон. Подошла жена.
— Здравствуйте! — поздоровался я, — — а можно Андрея к телефону, это Жорж звонит.
Тихий женский голос ответил:
— А Андрюши больше нет. Два дня назад похоронили мы нашего папу.
Меня как будто громом шарахнуло по голове.
— Как? Когда? Почему?
Супруга Андрея рассказала, что он днём решил просверлить в ванной комнате отверстия в кафеле, чтобы приспособить держатель для мыла. Дрель была старая, в серебристом металлическом корпусе. Андрей, усевшись по‑удобнее на край ванны, босой, в одних плавках (день был жарким и душным), приставил сверло к крестику отметки, левой рукой обхватил корпус дрели, а правой, положив указательный палец на курок включения двигателя, нажал на ручку, прижимая сверло к кафелю. Сосредоточился и нажал на кнопку.
Последнее, что он увидел, — яркую искру из прорези в корпусе дрели в районе двигателя. Жена услышала короткий вскрик, грохот падающей дрели и глухой звук упавшего тела. Ни массаж сердца, ни искусственное дыхание, ничего не помогло — мгновенная смерть! Оказалось, что и сердце у Андрея пошаливало…
Даже много, много лет спустя, каждый раз услышав песню «Комизи», я сразу вспоминаю залитый солнцем кабинет и улыбающегося задумчивого, под влиянием чудесной музыки, Андрея. Царствие ему небесное…
А Барзика с Дубом сократили. Больше я о нём ничего не слышал.
Уважаемые читатели! В августе я собираюсь заказать еще один тираж книги "Чудеса залетной" жизни в издательстве "Перо", чтобы затем отдать весь тираж в книжный магазин на реализацию. Мне хотелось бы узнать (для определения количества тиража), сколько человек заинтересованы в этом и готовы бы были приобрести эту книгу. У меня к вам просьба, просто отправить СМС на мой телефон со словом "Да", если это вас интересует. Спасибо!
PS Уважаемый читатель! Буду благодарен любому участию в моем проекте по изданию новой книги.
Каждому обещаю переслать книгу "Чудеса залетной жизни" в эл. виде. Просьба указывать эл. адрес.
Мои реквизиты: Карта Мир, Сбер N 2202 2036 5920 7973 Тел: +79104442019 Эл. почта: zhorzhi2009@yandex.ru
Спасибо! С уважением, Жорж Исканян.
Предудыщая часть: