Начало. Часть 2. Голос, шелестящий, как сухая трава под ногами, заставил меня вздрогнуть, но не от страха. Странное дело, но в ту самую секунду, когда настой купца Спиридонова обжёг горло и покатился внутрь горячим комом, страх ушёл. Осталось только жгучее, почти детское любопытство. Будто я снова маленькая девочка, которая нашла в траве невиданного жука и теперь рассматривает его, забыв про всё на свете.
Существо, выглядывающее из-за печки, было похоже на спутанный клубок серой шерсти, из которого торчали любопытные чёрные глазки-бусинки и крохотные лапки с длинными пальчиками. Оно не было человеком, но и на зверя не походило. Домашний? Наверное.
— Здрасте, — сказала я хрипловато. Голос не слушался, язык будто распух от той пряной горечи.
— Здрасте, здрасте, — закивало существо, и из-за печки высунулось ещё несколько таких же голов. — Агафья сказывала, что ты упрямая, в городской комок закутанная. Ан нет, пришла. Молодец, девка. Садись к столу, чай пить будем.
Я машинально посмотрела на стол. Там, где ещё минуту назад стоял только подстаканник с опустевшим стаканом и бабкина тетрадка, теперь красовался заварной чайник в цветастых розах, пузатая сахарница с отбитой ручкой и тарелка с горкой пирожков — румяных, пышущих жаром. От них шёл тот самый, забытый с детства запах — черёмуха и топлёное масло.
— Садись, не бойся, — шелест повторился, но теперь он звучал у меня прямо в голове.
Я опустилась на табуретку. Ноги подкосились сами собой. Существа тем временем высыпали из-за печки. Их оказалось пятеро. Они ловко, по-хозяйски, забрались на стол, на лавку, одно даже устроилось на притолоке двери, свесив вниз мохнатые ножки.
— Домовые? — спросила я шёпотом.
Самое главное, которое первое заговорило, важно кивнуло.
— Можно и так назвать. Хозяева мы здесь. Испокон веку при этом доме живём. Ещё при тех, кто до Спиридонова тут обретался. А уж с Агафьей мы в большой дружбе были. Она нас слушала, мы ей помогали.
Я перевела взгляд на пирожки. Один из домовых, тот, что помельче, сидел прямо на тарелке и деловито отщипывал кусочек теста крохотными пальцами.
— А они... настоящие? — я кивнула на угощение.
— Для тебя теперь — настоящие. Ты настой-то испила, глазки тебе открылись. Видишь теперь то, что есть на самом деле. И нас видишь, и пирожки наши, — домовой на притолоке засмеялся тихонько, как колокольчик звякнул. — А до того, как испила, ты сквозь мир смотрела, как слепой котёнок. Ничего не видела, не понимала.
— А что я должна понять? — в голове у меня наконец начало проясняться, страх сменился азартом. — Бабка написала, что там «судьба запечатана» и что я либо с ума сойду, либо приму. Я пока не сошла, значит, надо принимать. Что принимать-то?
Домовые переглянулись. Главный (я про себя назвала его Старшим) спрыгнул со стола на пол, подошёл поближе к моим ногам и, задрав голову, посмотрел на меня своими чёрными бусинками.
— Дар, Лена. Не тот дар, о котором в книжках пишут. А простой, деревенский, родовой. Видеть то, что скрыто. Слышать то, что молчит. Помогать тем, кто мается. Твой род по материнской линии всегда этим промышлял. И Спиридонов тот не просто так подстаканник оставил. Он знал, кому оставляет. Знавал он Агафью, когда она ещё девкой бегала. Увидел в ней силу. А силу ту надо было закрепить, чтобы она не ушла в землю, чтобы по наследству передалась. Вот он и сделал тот настой, из трав, что в наших лесах растут, да наговором крепким запечатал. Агафья берегла его всю жизнь. Час твой пришёл.
— Но я же не знахарка! — воскликнула я. — Я в маркетинге работаю, в городе живу, у меня ипотека! Какая сила?
— А ты посмотри, — Старший махнул лапкой в сторону окна. — Посмотри внимательно.
Я обернулась. За мутным стеклом деревенского окна, за огородом, начинался лес. Обычный смешанный лес, который я видела тысячу раз. Но сейчас, приглядевшись, я ахнула. От каждой сосны, от каждой берёзы, от кустов у забора тянулись вверх тонкие светящиеся нити. Они переплетались, образуя над лесом огромное, пульсирующее мягким зелёным светом, полотно. Оно дышало, жило. И от этого зрелища у меня перехватило дух. Это было прекраснее всего, что я видела в жизни.
— Сила земли, — прошептал Домовой у меня над ухом. — Она всегда здесь была. Просто ты её не замечала. Теперь будешь замечать. И не только её. Будешь видеть, где у человека хворь сидит, чёрным комком свернулась. Будешь слышать, о чём покойники шепчутся, если не успокоились. И людей, которые к тебе за помощью придут — тоже будешь видеть насквозь. Не все с добром приходят, ох не все…
Я смотрела на лес и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Не от горя, а от невероятной, переполняющей полноты жизни. Я будто всю жизнь была в наушниках с громкой музыкой, а тут их сняла и услышала настоящую симфонию мира.
— А плата? — спросила я тихо. — Бабка писала про плату.
Домовые притихли. Старший тяжело вздохнул.
— Плата, Лена, — одиночество. Не в смысле, что одна останешься. А в смысле, что до конца своей жизни ты будешь видеть то, чего другие не видят. Будешь знать то, чего другим знать не положено. И никогда, слышишь, никогда не сможешь рассказать об этом просто так, за чашкой чая. Потому что не поверят. Или побоятся. Или хуже — засмеют. Это груз, который ты должна нести сама. Агафья его несла. Её мать несла. Теперь твой черёд.
Я опустила голову. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. Перед глазами встала моя городская жизнь: офис, коллеги, пустые разговоры о повышениях и отпусках, вечера перед телевизором. И вдруг она показалась мне такой плоской, картонной, ненастоящей. А здесь, в этом старом доме, за столом с мохнатыми домовыми, с этим дышащим лесом за окном, я вдруг почувствовала себя живой. По-настоящему живой.
— Я согласна, — сказала я твёрдо, поднимая глаза на Старшего. — Что делать?
Домовой улыбнулся. По-настоящему, тепло, по-доброму.
— А вот это, внучка, правильный разговор. Для начала — живи. Присматривайся. Не лезь поперёк батьки в пекло. Скоро к тебе люди потянутся. Сами потянутся, чуять будут. А пока — пирожок ешь. Остынут ведь.
Я взяла с тарелки тёплый пирожок, откусила. Черёмуха и тесто таяли во рту, и вкус этот был не просто вкусом еды, а вкусом дома, покоя, правильности.
Вдруг один из домовых, тот, что сидел на притолоке, насторожился, прижал уши.
— Тихо, — прошептал он. — Чужие идут. По тропинке от околицы. С недобрым, ох с недобрым…
Я напряглась, вслушиваясь. За окном послышались тяжёлые шаги по хрустящему снегу, а затем — резкий, требовательный стук в дверь.
— Ленка! Открывай! Слышь, городская, выходи, разговор есть! — пробасил мужской голос, от которого задребезжало стекло в окне.
Домовые в мгновение ока исчезли, растворившись в серых углах. А я осталась сидеть за столом с надкусанным пирожком в руке, глядя, как дёргается ручка входной двери. Сердце колотилось где-то в горле. Кого это принесло в такую рань?
— Кого там леший несёт? — прошептала я одними губами.
И тут из угла раздался едва слышный шёпот Старшего:
— Степан это, тракторист. Мужик буйный. Ты с ним поаккуратней. Он не просто так. Он за советом, только сам ещё не знает. Гляди в оба, Агафьина внучка. Твой первый урок начинается…
Я глубоко вздохнула, вытерла слёзы и, стараясь унять дрожь в коленях, пошла открывать дверь в новую жизнь.
Друзья, спасибо, что читаете!
История только набирает обороты. Если вам нравится атмосфера старого дома и встречи с необъяснимым — жмите «подписаться», чтобы не потеряться в лесных тропах. В следующей части к Лене постучится первый проситель. С чем он придёт и чем поможет бабкин дар? Узнаете совсем скоро!
Нажмите на ссылку ниже, чтобы прочитать рассказ ⬇️