«Ключ от пепла». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 2. Смерть под утро
Вера проснулась от холода. Обычно по утрам в доме было прохладно, но терпимо – печь держала тепло часов до восьми. Сегодня же воздух казался ледяным, а нос, высунутый из-под одеяла, моментально замерзал. Она села на кровати, пытаясь сообразить, который час. За окном было серо – то ли раннее утро, то ли поздний пасмурный рассвет. Телефон показывал 7:43.
Странно. Печь всегда топила на ночь, и углей хватало до утра. Неужели прогорело быстрее? Вера натянула теплые носки, накинула халат поверх фланелевой пижамы и спустилась вниз. В доме было не просто холодно – студено. Дыхание вырывалось паром. Вера подошла к печи, открыла дверцу. Угли – черные, холодные. Совсем нет жару. Она наморщила лоб: такого еще не случалось. Может, забыла закрыть вьюшку? Или дрова попались сырые и попросту потухли, а она внимания не обратила?
Ладно, сейчас растопит заново. Главное, чтобы гость не замерз. Она вспомнила про Павла Павловича и прислушалась. Наверху было тихо. Наверное, еще спит – старый человек, устал с дороги, да и вечером допоздна сидели. Вера решила не будить его, пока не растопит печь и не согреет дом.
Она накинула пуховик поверх халата, вышла на крыльцо за дровами. Мороз ударил в лицо, заставив поежиться. На улице было градусов двадцать пять, не меньше. Снег скрипел под ногами, как крахмал. Вера набрала охапку из поленницы, вернулась в дом и принялась растапливать печь.
Дело шло медленно – забыла надеть варежки, вот руки и замерзли, пальцы не слушались. Но через двадцать минут огонь весело затрещал, и Вера прикрыла дверцу, оставив поддувало открытым, чтобы разгоралось быстрее.
Она поставила чайник на плиту – маленькую, чугунную, работающую от печного тепла, – и снова прислушалась. Тишина. Странно. Павел Павлович говорил, что встает рано. «Привычка за семьдесят лет, – сказал он вчера. – В шесть утра уже как штык, хоть ты тресни». А сейчас почти восемь, а его не слышно.
Вера поднялась на второй этаж. Коридорчик был темным – окно выходило на север, и света сюда почти не попадало. Она подошла к двери комнаты постояльца, постучала.
– Павел Павлович? Доброе утро. Чайник скоро закипит, будете чай?
Тишина. Вера постучала громче.
– Павел Павлович?
Ни звука. Что-то кольнуло внутри. Она взялась за ручку, толкнула дверь. Та поддалась легко – не заперто.
В комнате было темно. Шторы задернуты. Вера шагнула внутрь, пытаясь разглядеть кровать.
– Павел Павлович? Вы здесь?
Она включила свет. Настенная бра над кроватью зажглась, и Вера увидела.
Он сидел в кресле. В том самом, старом, что стояло у окна. Вчера Вера перетащила его из другой комнаты, чтобы Павлу Павловичу было удобно читать при свете. Теперь он находился в нём одетый в те же самые вещи, что и вчера были на нём, только без пиджака. Голова чуть склонена набок, руки лежат на подлокотниках. Глаза закрыты.
Сначала Вера подумала, что он спит. Но что-то было не так. Что-то в позе, в неподвижности, в том, как безжизненно висели руки... Она подошла ближе.
– Павел Павлович?
И тут она увидела пластинку. Патефон внизу был заведен. Это Вера поняла по звуку – точнее, по его отсутствию. Пластинка крутилась, но игла уже соскочила на внутреннюю дорожку и теперь царапала этикетку, издавая тихое, монотонное «ш-ш-ш-ш». Павел Павлович, видимо, включал его ночью. А может, утром. И не выключил. «Хотя нет, – машинально подумала хозяйка дома. – Полный завод пружины рассчитан примерно на пять минут, значит…» Что это значило, она пока не сообразила.
Вера замерла. В тишине этот звук – царапанье иглы по бумаге – казался оглушительным. Она вдруг поняла, что не слышала его, когда вошла. А теперь наоборот, звук стал почему-то слишком отчётливым. Она перевела взгляд на Павла Павловича. Его лицо было спокойным. Даже безмятежным, отстранённым. Словно уже не от мира сего. Разве люди так спят? Такими спокойными бывают только...
Вера шагнула к нему, протянула руку и прикоснулась к его запястью. Холодный. Ледяной. Она отдернула руку, как от огня. Сердце забилось часто-часто. Вера отступила на шаг, потом еще, пока не уперлась спиной в стену.
– Нет, – сказала она вслух. – Нет, нет, нет.
Она заставила себя снова посмотреть на постояльца. Может, показалось? Может, просто рука такая, потому что в комнате холодно? Она же сама замерзла, пока печь топила. Если бы кто-то потрогал её ладонь, когда вернулась с дровами, тоже бы мог подумать, что… Вера решилась на ещё один шаг. Снова подошла, опасливо приложила пальцы к сонной артерии на тощей шее мужчины.
Сомнений не осталось. Павел Павлович был мертв.
Вера опять обступила к стене и замерла. Она не знала, сколько простояла так, прижавшись к ней и глядя на неподвижное тело в кресле. Минуту? Пять? Десять? Время словно остановилось. В ушах стоял этот звук – царапанье иглы. Ш-ш-ш-ш… Но теперь этот звук остался только в её памяти: когда впервые прикоснулась к запястью гостя, механизм остановился.
Нужно что-то делать. Звонить. Кому? Скорой? Полиции? В деревне нет ни того, ни другого. Ближайший фельдшерский пункт в райцентре, а полиция – тем более. Вера выскочила в коридор, скатилась по лестнице, схватила телефон. Связи по-прежнему не было. Ни одного деления.
Она заметалась по комнате, как зверь в клетке. Потом вспомнила про бабу Машу. У той есть домашний телефон – старый, проводной, который работает даже без сотовой связи. Она сама говорила: «Мне эти ваши мобильники не нужны, у меня нормальный аппарат стоит, еще советский».
Вера натянула ботинки, накинула пуховик поверх халата и выбежала на улицу. Мороз обжег лицо, но она не чувствовала. Бежала к дому бабы Маши, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь о невидимые кочки. В голове билась одна мысль: «Этого не может быть. Этого не может быть. Он только вчера приехал. Мы пили чай. Он говорил про золотой ключик. Этого не может быть».
Баба Маша открыла дверь с половником в руке – видимо, готовила завтрак.
– Ты чего? – спросила она, увидев Веру. – У тебя пожар, что ли?
– Баба Маша, – выдохнула Вера, хватая ртом воздух. – Павел Павлович. Мой гость. Он... он умер.
Половник со стуком упал на пол. Баба Маша ахнула, пятясь в дом и прикладывая руку к груди.
– Господи Боже мой… – проговорила она, глядя на соседку широко распахнутыми глазами.
Через полчаса в доме Веры было полно народу. Первым прибежал Иван Петрович – тот самый носильщик со станции. Он жил через два дома от бабы Маши и, видимо, увидел суету в окно. За ним пришли Михалыч и Петровна с козьим молоком – просто по привычке, по утрам всегда носила, а тут такое. Потом подтянулись еще какие-то люди, которых Вера видела мельком, но не знала по именам.
Все стояли внизу, у печи, и перешептывались. Наверх никто не поднимался – Вера заперла дверь в комнату и сказала, чтобы не ходили, пока полиция не приедет.
– Полиция, – хмыкнул Михалыч. – Это когда они приедут-то? Тут дороги заметает, трактором чистить надо. Не раньше обеда.
– А может, и не надо полицию? – осторожно спросила Петровна. – Может, сам помер? Старый же. Сердце. Чего полицию дергать?
– А если не сам? – возразила баба Маша. – Если что? Тогда как?
Все замолчали. Вера сидела на лавке, закутанная в плед, и тряслась – то ли от холода, то ли от шока.
– Я звонила в райцентр, – сказала она. – Скорую вызвала и полицию. Сказали, выезжают.
– Сколько ждать-то? – спросил кто-то.
– Не сказали.
В доме снова повисла тишина, нарушаемая только дыханием людей и треском дров в печи. Вера смотрела на огонь и пыталась не думать о том, что там, наверху, в кресле, сидит мертвый человек, который еще вчера пил с ней чай и ставил Утесова.
– Рассказывай, – коротко сказал Михалыч. – Как ты его нашла?
Вера сбивчиво рассказала: про холод, про то, что печь прогорела, про тишину наверху, про запертую дверь, про патефон.
– Патефон? – переспросил Иван Петрович. – Это который вы слушали вчера?
– Да. Он ночью, наверное, включал. А игла царапала, когда я вошла.
Иван Петрович покачал головой.
– Странно, – сказал он. – Зачем ночью музыку слушать? Спать же надо.
– Может, не спалось, – пожала плечами баба Маша. – Старикам часто не спится.
– Может, и так.
Они еще пошептались, но Вера уже не слушала. Она думала про патефон и вдруг вспомнила вчерашний вечер. Как Павел Павлович гладил его корпус, как говорил про отца, как ставил пластинку. «Любимая пластинка отца», – сказал он. А потом она крутилась впустую, царапая иглу, и некому было её остановить. После того, как завод кончился, иголка там же и осталась. Не думая, зачем это делает, Вера прошла в комнату постояльца, подняла тонарм. Затем спустилась вниз.
– Чего там? – спросила баба Маша, бледнея.
– Я… иголку подняла… пластинку жалко.
– Не надо было трогать, – авторитетно сказал Михалыч. – Вдруг там отпечатки?
– Какие отпечатки? – огрызнулась Вера. – Я его вчера трогала, когда он приехал. И сегодня трогала, когда в комнату зашла. Там моих отпечатков – как грязи.
– А если это не смерть, а… ну… – Михалыч замялся.
– Если что? – Вера повернулась к нему. – Вы что-то знаете?
– Ничего я не знаю. Просто... старик он, конечно, старик. Но выглядел бодрым. Вчера в лесу его встретил – шел быстро, дышал ровно. Не похож был на сердечника.
– А на кого похож? – спросила баба Маша.
Михалыч помолчал, потом нехотя выдавил, буркнул почти:
– На того, кто ищет то, что искать не надо.
В доме снова повисла тишина. Вера смотрела на Михалыча и пыталась понять, что он имеет в виду. Но тот уже отвернулся к окну и больше не проронил ни слова.
Полиция приехала только в третьем часу пополудни. За это время Вера успела выпить пять кружек чая, согреться, продрогнуть снова, выслушать сто версий случившегося от деревенских (от «сам помер» до «убили за что-то секретное») и возненавидеть всех скопом.
Машина – старенький уазик с надписью «Полиция» на боку – с трудом пробилась по заметенной дороге. Из нее вышли двое: водитель в форме и молодой человек в гражданском, но с очень серьезным лицом. Он оказался участковым. Лейтенант Леонид Воронцов, двадцать семь лет, местный, недавно назначен. Высокий, худощавый, с внимательными серыми глазами и той особенной медлительностью, которая бывает у людей, привыкших никуда не спешить, потому что в нынешних условиях некуда и незачем.
– Здравствуйте, – сказал он, войдя в дом и окинув взглядом собравшихся. – Кто хозяйка?
– Я, – Вера шагнула вперед.
– Документы можно ваши?
– Да, разумеется.
Вера протянула ему паспорт, лейтенант ознакомился, вернул.
– Рассказывайте.
Она повторила всё снова: как Павел Павлович приехал вчера утром, как представился, как искал предков и золотой ключик, как вечером ходили к бабе Маше, как слушали патефон, как разошлись спать. Как утром она нашла его в кресле. Воронцов слушал молча, не перебивая. Только иногда кивал и что-то записывал в маленький блокнот.
– Где тело? – спросил он, когда Вера закончила.
– Наверху. Вторая комната слева.
– Поднимитесь со мной. Остальные пусть остаются здесь.
Они поднялись по лестнице. Участковый открыл дверь, вошел внутрь и замер на пороге, рассматривая обстановку комнаты. Вера стояла сзади, стараясь не смотреть на кресло.
– Вы трогали что-нибудь? – спросил Воронцов.
– Тело трогала. Запястье и шею. Пульс проверяла. И дверь трогала, когда заходила. И патефон.
– Патефон?
– Да. Вон тот. Он вчера с ним приехал. Сказал, отцовский. Я иглу подняла, потому что она царапала пластинку. Михалыч сказал, что не надо было трогать, вдруг отпечатки. Но это уже потом, как всё сделала.
Воронцов усмехнулся краем губ.
– Михалыч у нас специалист по отпечаткам. Слишком много детективной литературы читает. Другие вещи постояльца не трогали?
– Нет.
Участковый подошел к патефону, осмотрел его, заглянул в рюкзак Павла Павловича, который так и стоял у стены.
– Документы есть?
– Наверное, в рюкзаке, – сказала Вера.
Воронцов достал паспорт, пролистал. Строганов Павел Павлович, тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения, прописан в Москве. Все чисто. Потом лейтенант подошёл к покойнику. Обошёл, присматриваясь, присел, приблизился, покивал головой, словно что-то поняв. После вернулся к Вере:
– Ладно, спустимся вниз.
Там он обратился к собравшимся:
– Граждане, прошу всех, кроме хозяйки, покинуть помещение. Мне нужно осмотреть место происшествия и поговорить с Верой Николаевной наедине.
Народ зашевелился, зашумел, но спорить не стал. Баба Маша на прощание сжала Верину руку и шепнула: «Ты держись, девонька. Мы рядом». Когда все вышли, Воронцов закрыл дверь и сел за стол. Жестом пригласил Веру сесть напротив.
– Вера Николаевна, я должен вам сказать следующее. Предварительный осмотр показывает, что смерть, скорее всего, не была естественной.
У Веры пересохло в горле.
– То есть?
– На шее следы. Не слишком заметные, но есть.
– Да, но я ничего…
– Вы разве эксперт в таких вопросах?
– Нет…
– Так вот, на мой взгляд, похоже на удушение. Плюс поза – в кресле сидя, голова набок, руки на подлокотниках. Если бы сердце, он бы упал или сполз. А тут аккуратно посадили. Как куклу.
Вера смотрела на него и не верила.
– Вы хотите сказать, что его... убили?
– Я хочу сказать, что это не исключено. Следователь из района приедет завтра утром, если погода позволит. А пока я должен задать вам несколько вопросов.
Участковый помолчал, обдумывая следующую фразу.
– Вы понимаете, что вы – главная подозреваемая?
Вера моргнула.
– Я?!
– Вы. Дом ваш. Гость ваш. Последняя, кто его видел живым. Мотив – неизвестно. Но вы понимаете…
Вера вдруг почувствовала, как злость поднимается внутри, вытесняя страх.
– Лейтенант, я приехала сюда четыре дня назад. Я первый раз в жизни видела этого человека. Не знаю, кто он, зачем здесь и кому понадобилось его убивать. И если вы думаете, что я могла... что у меня были причины...
– Я ничего не думаю, – спокойно перебил Воронцов. – Я констатирую факты. Вы здесь новенькая. Чужая. Это первое, на что обращают внимание. Второе: у вас не было алиби на момент смерти. Или вы куда-то выходили из дома на ночь глядя?
– Нет, я спала в своей комнате. Скажите, а когда он… умер?
– Точный ответ даст судмедэксперт. Но я могу предположить, что ближе к восьми утра. Вы же сами сказали: когда вошли, патефон ещё крутился. Верно?
– Да.
– Завод пружины у него минут пять. Вот и ответ. Где вы были в это время?
– Спала. Я спала.
– Кто-то может подтвердить?
Вера открыла рот и закрыла. Подтвердить не мог никто. Она была одна в своей комнате. Дверь не запирала, но никто не заходил. Или заходил? На это ответа не нашлось. В доме ведь ни одной камеры видеонаблюдения.
– Значит, алиби нет, – кивнул Воронцов. – Не страшно. Это не приговор. Но имейте в виду: пока следствие не разберется, вы остаетесь под подозрением.
– И что мне делать? – спросила Вера тихо.
– Жить. Жить и не лезть в расследование. Это моя работа. Ваша – сидеть тихо и не высовываться. Да, в комнату не заходите. Закройте и ни сами туда, и не пускайте никого. В ваших же интересах.
– Но покойник…
– Ничего. Я открыл там окно. До прибытия труповозки… простите, санитарной машины продержится.
Воронцов встал, собрал вещи, направился к выходу. У двери обернулся:
– И еще, Вера Николаевна. Вы сказали, он искал золотой ключик?
– Да. Сказал, что отец перед смертью говорил про тайник в доме в Строгановке.
– Строгановка, – задумчиво повторил Воронцов. – Сгоревшая деревня. Интересно. Очень интересно.
Он вышел, оставив Веру одну в пустом доме. Наверху в кресле сидел мертвый старик, который вчера пил с ней чай. Рядом стоял патефон с пластинкой. А за окном медленно темнело, и в этом мраке, Вера вдруг отчетливо поняла, что ее тихая жизнь закончилась, не успев начаться.
Она не знала тогда, что это только начало. Что впереди будут новые вопросы, тайны и даже кое-что похуже. И что золотой ключик, который искал Павел Павлович, откроет не дверь, а ящик Пандоры. Пока хозяйка гостиного дома просто сидела у печи и смотрела на огонь.