НЕ родись красивой 154
Кондрат стоял чуть в стороне, не мешая. Потом снова заговорил — как человек, который привык решать вопросы прямо.
— Вы меня извините, — начал он. — Я оставлю денег. Купите, что нужно для сына… что нужно для Пети. И я вам буду очень благодарен. Я появлюсь при первой же возможности. И если вы поймёте, что ребёнок для вас большая обуза, я заберу его.
Зоя Семёновна остановилась с чашкой в руках и посмотрела на него внимательнее. В её взгляде уже не было прежней растерянности — только осторожная, учительская привычка всё уточнять до конца.
— А сами вы где живёте? — спросила она.
— Я не здешний. Я из Никольска.
— Ого! — тут же вырвалось у неё. — Так до Никольска ещё ехать надо… Наверное, полдня на поезде.
— Да-да, всё верно. Часов пять, — ответил Кондрат.
225
В этот момент Петя, до того сидевший тихо, подал голос. Сначала завозился, потом заплакал будто напомнил всем: разговоры разговорами, а он тут главный.
— Чего ты, мой хороший? — сразу заворковала Лёлька. — Кушать хочешь? Или чувствуешь, что с папкой придётся расстаться?
Петя завозился сильнее, губы задрожали, и он вот-вот собирался расплакаться громко.
— Наверное, и то, и другое, — тут же вставила Зоя Семёновна. — Чем кормить ребёнка? Есть у вас?
И строго посмотрела на Лёлю — так, как смотрят матери, когда в доме внезапно появляется ответственность.
— Да, есть, есть, — быстро отозвался Кондрат.
Он встал и пошёл в прихожую, где оставил куртку. Из нагрудного кармана достал бутылку с молоком и вернулся на кухню.
— Вот. Вчера вечером на станции купили.
— Ну, это хорошо, — задумчиво проговорила Зоя Семёновна, принимая бутылку. — Сюда бы хотя бы горсть манки…
— Да, я деньги оставлю. Купите всё самое необходимое, — сказал Кондрат.
Он снова вышел в прихожую, достал всё, что у него было, и положил на стол.
Зоя Семёновна посмотрела на деньги и даже руками всплеснула.
— Ух, куда вы столько? Это очень много. Заберите.
— Нет-нет, — упрямо ответил Кондрат. — Я ничего забирать не буду. Это на ребёнка.
Зоя Семёновна уже грела молоко.
— Сейчас, Петенька, сейчас…
— Да он к тому же и сырой, — сказала Лёлька. —Мама, нет ли у нас чего нибудь, во что можно завернуть? У нас все пеленки нужно в стирку.
Они вышли с Петей из кухни. Было слышно, как они разговаривают, перебирают, по видимому, содержимое шкафа.
— Надеюсь, ты сегодня на работу не пойдёшь? — голос Зои Семёновны слышался четко. — Тогда все дела сделаем.
— Да, сегодня не пойду, — согласилась Лёлька. — А завтра нужно обязательно.
На кухне Зоя Семёновна разлила чай. Кондрат к нему не притронулся. Он сидел напряжённый, чувствовал себя лишним.
— Вы извините меня… можно я пойду? — сказал он тихо.
— Да-да, Кондрат, ты иди, — быстро ответила Лёлька. — Мам, подержи Петю. Я пойду провожу человека.
Зоя Семёновна взяла ребёнка, стала говорить ему что-то ласковое, и в то же время пытаясь уловить, о чём говорят Кондрат и Лёлька. Она для себя решила, что ребёнок — это просто повод для дочери. Она видела, какими глазами та смотрит на молодого мужчину. Лёлька точно была влюблена. Но зачем ей мужчина с историей, подумала Зоя Семёновна. Если у него есть ребёнок, значит, он был женат. И где же тогда его жена? Зачем её дочери чужое счастье? Эх, Лёлька, Лёлька, — вздохнула Зоя Семёновна. — Хорошая девка, а делает такие глупости.
Кондрат явился в Никольск уже ночью. Он добрался до общежития, поднялся в комнату и был рад оказаться в кровати. Здесь его окутывали покой и привычная тишина. Не было скрипа вагона, не было тряски, не было детского плача и постоянной тревоги — что Петя опять мокрый, что молока не хватит, что вот сейчас закричит.
Он вытянулся на койке и почти физически ощутил, как ему хорошо просто лежать одному.
Конечно, оставлять мальчика у чужих людей было не самой лучшей идеей. Кондрат это понимал. Но всё сложилось, как сложилось. И, по большому счёту, он всё равно был доволен. Петя в тепле, в женских руках, сыт и обихожен. И главное — никому ничего не известно.
В суматохе последних дней он мало думал об Ольге. Хотя, конечно, вспоминал. Вспоминал её бескровное лицо, неподвижные руки, заостренный нос. И очень надеялся, что с ней всё будет хорошо. Что доктор сумеет вытянуть её к жизни. Это было последнее, о чём он подумал, прежде чем провалился в глубокий сон.
Утром он направился в свою контору. Доложил, что командировка закончилась, что Гришка Авдеев пойман. И, не задерживаясь, поскакал домой. Он знал: теперь несколько суток подряд будет мотаться по колхозам, наверстывать упущенное, продолжать работать. Лето не ждёт. Дел много.
Но жизнь его уже не была, как прежде.
Где-то за тысячу вёрст, между жизнью и смертью, лежала Ольга — женщина, которую он любил и о которой мечтал. И даже сейчас, убедившись, что она чужая жена и у неё есть ребёнок, Кондрат должен был признать: чувства никуда не делись. Может быть, притупились на время — от дороги, от усталости, от детского плача и спешки. Но стоило ему остаться одному, как они всё равно возвращались к ней. Снова и снова.
Кондрат, приехавший домой уже практически ночью, застал дом спящим. В Верхнем Логе в такую пору даже собаки лаяли лениво, сонно — будто и им не хотелось нарушать тишину. Кондрат постучался осторожно, почти неслышно, но в доме всё равно сразу зашевелились. И не прошло минуты, как на пороге появилась Евдокия — в платке, в накинутой на плечи кофте, с лицом усталым, но тревожным.
— Кондрат, сынок… — выдохнула она, будто только и держалась этой минуты.
И тут же слёзы потекли по щекам. Не от радости одной — от накопившегося, от всего, что давило на сердце.
— Как жалко, что ты не приехал пораньше. Приезжал Коленька. Пробыл дома всего три дня — и опять уехал, — плача, жаловалась Евдокия.
Она говорила быстро, сбивчиво, будто боялась забыть что-то важное.
— Всё время теперь у него служба. Про службу свою ничего не рассказывает, только говорит, что служит пока на поездах, обеспечивает порядок… Что же у Коленьки за служба такая, что домой он никак попасть не может? Приехал на три денёчка, поглядел на нас — и уехал. И сказал: когда будет следующий раз, неизвестно. Что же это такое, Кондрат?
Кондрат стоял, слушал — и в груди у него поднялось тяжёлое удивление, почти досада. Ему очень нужно было увидеть Кольку. Ему казалось: теперь, после Перми, у него в руках есть то, что он обязан сказать брату. Рассказать всё — про Ольгу, про больницу, про то, что она жива, но в каком состоянии. Сказать, где она сейчас. Возможно, у Николая появится возможность — если он будет проездом — навестить свою жену. И про сына.
Вот это слово — “сын” — стукнуло в него особенно сильно.
И здесь Колька опередил его. У него сын. И Кондрат хотел сообщить Кольке главное: его сын жив. И пока находится в надёжных руках. Сказать — и тем самым снять с себя часть тяжести, которую он тянул один, не признаваясь никому, кроме самого себя.