Давным-давно, когда Волга-река ещё звалась Ра-рекой и катила свои синие воды меж густых лесов, стояло на её берегу селение. Место то было светлое, благодатное. Здесь, у самого изгиба великого потока, где крутые горы подступают к самой кромке воды, жили люди вольные, сердцем чистые.
Взглянешь с высокого яра — и дух захватит: тянутся вширь сочные луга, шепчутся вековые дубравы, а в сизой дали тают вершины, уходя в самое небо. Золотое солнце по утрам умывалось в речной прохладе, а по вечерам засыпало за зубчатыми хребтами, окрашивая скалы в багряный цвет.
В том селении и жили семь братьев-богатырей. Были они статью в молодых дубов, плечи широкие, взгляд ясный. Старший брат, чьё имя первым поминают, слыл лучшим охотником: знал он все звериные тропы в горах и понимал язык лесной чащи. Младшие братья от него не отставали — в кузне ли молотом звенели, в поле ли за плугом шли, во всём видели лад и силу.
А дома их ждали три сестры. О красоте их по всей округе молва шла, будто о дивных цветах, что расцветают на зорьке. Старшая была мудростью наделена, средняя — голосом певчим, а младшая — кротким нравом да глазами синими, как сама река в ясный полдень. Жили они дружно, берегли свой очаг, и казалось, что само горе обходит этот дивный край стороной.
*********
Ночь опустилась на Жигулёвские горы, укрыв распадки густым синим туманом. У подножия старого утёса, где сосны цепляются корнями за голый камень, братья развели костёр. Пламя весело лизало сухие сучья, рассыпая искры, что таяли в чёрном небе, точно мелкие звёзды.
Старший брат, чьё лицо в отсветах огня казалось вылитым из бронзы, подбросил полено и молвил тихо:
— Ладно сидим, братья. Да только чует моё сердце — неспокойно на Руси стало. Из степей вечно пыль столбом, а с полуночи вогул зубы точит. Места у нас больно приглядные: и река под боком, и горы стеной. Самое время здесь острог рубить, да не простой, а с крепким тыном.
— Истинно говоришь, — отозвался второй брат, поправляя на коленях верный нож. — Пора и нам, и соседям в кучу сбиваться. Одной семьёй в лесу не отмашешься, когда орда нагрянет. Надо бы на том мысу, где Волга крутую луку делает, башни ставить. Чтобы и дозорному во все концы видно было, и ворогу неповадно.
Младший, совсем ещё безусый парень, прислонился спиной к тёплому стволу ели и мечтательно улыбнулся:
— Острог — дело доброе. Да только мысли у меня сейчас о другом. Дома-то нас сёстры ждут, пироги пекут, а у соседа дочка — глаза что твои угли. Вот построим крепость, заживём за стенами, тогда и о свадьбах подумать можно. Чтобы детвора по двору бегала, а не в лесу от стрел пряталась.
Братья дружно усмехнулись, но в глазах каждого мелькнула тень заботы. Они знали: на вольных землях мир — гость редкий. Его беречь надо, как огонь в зимнюю стужу.
— Будет и свадьба, будет и дом, — пробасил старший, заворачиваясь в тёплую шкуру. — А пока — спать ложитесь. Завтра путь долгий, надо за дальний волок заглянуть, нет ли там чужого следа.
Костёр понемногу оседал, превращаясь в груду багряных углей. Лес вокруг затих, лишь река внизу ворчала, перекатывая гальку, да филин ухал где-то в чащобе, охраняя сон богатырей.
*********************
Пока братья вели суровые речи у лесного костра, в их родном тереме на крутом берегу Волги теплился тихий огонёк. Сёстры — старшая Лада, средняя Милава и младшая Веснянка — засиделись за рукоделием. Вдруг в ворота негромко, но властно постучали.
На пороге стоял древний старец. Борода его, белая как речная пена, спускалась до самого пояса, а в руках он держал суковатый посох из мореного дуба. Рядом с ним жался малец — внук, востроглазый и притихший от усталости.
— Мир дому вашему, девицы-красавицы, — прошамкал старик, склонив седую голову. — Пустите путников обогреться да кости старые приклонить. Далёк наш путь, а ночь в Жигулях холодна.
Сёстры, как и положено по чести, встретили гостей с поклоном.
— Входи, дедушка, гостем будешь, — ласково ответила Лада. — У нас на Руси гость в доме — бог в доме.
Веснянка, младшая, тут же засуетилась:
— Я сейчас баньку справную затеплю! У нас там дух целебный, на полыни да мяте настоян. Отойдёшь душой, дедушка, и внука твоего отмоем, спать уложим на мягкие перины.
Пока в бане весело трещали дрова, наполняя предбанник густым паром, сёстры принялись хлопотать. Каждая хотела порадовать усталых странников своим умением. Лада достала из сундука узорчатую скатерть, которую сама соткала — нитки на ней переплетались так искусно, будто живые травы по полю бежали. Милава, накрывая на стол, запела тихую песню. Голос её, чистый и звонкий, лился легко, усмиряя даже ночной ветер за окном. Мальчик-внук слушал её, открыв рот, и усталость в его глазах сменилась восторгом.
Веснянка же принесла из погреба мёд янтарный, да хлеб пышный недавно из печи.
— Кушайте, родимые, — приговаривала она. — Силы вам нужны, завтра путь не ближний.
Старец смотрел на девиц, и в его мудрых глазах светилась тихая радость. Он видел: жива ещё душа в народе, коль такие сёстры берегут очаг, пока братья в дозоре.
**************
Ой, ты Русь моя, колыбель-земля,
Терем чистый, очаг наш заветный.
Спят под снегом седым золотые поля,
Ждут рассвет золотой и приветный.
А над Волгой-рекой соколы летят,
В Жигулёвских горах ветер бродит,
И глаза у сестёр, как озёра, глядят,
Там, где солнце за кручу заходит.
*
Волга-матушка, лента синяя,
Ты теки сквозь века, необъятная!
Наша доля — как небо, красивая,
Наша вера — как стань, благодатная.
Расплетай, река, косы длинные,
Пой нам песни свои соловьиные.
*
В каждом доме тепло, в каждой чаше — покой,
Если мир на родном пепелище.
Мы укроем тебя белоснежной рукой,
Нет земли и богаче, и чище.
Пусть горит огонёк в терему на скале,
Стережёт берега величаво,
Будет радость и хлеб на славянской земле,
Будет гордость её и слава!
*
Над Жигулями рассвет...
Сильнее Родины нет!
*******************
Утром, когда первые лучи солнца коснулись верхушек Жигулёвских гор, старец собрался в путь. Ночь прошла в тревожных беседах. Сидя у затухающей свечи, дед сказывал страшное:
— Повсюду, девицы, беда дышит. Вогулы проклятые, словно саранча, по землям рыщут. То по Волге-матушке на ладьях чёрной тенью скользят, то по полю на конях низкорослых пятном тёмным скачут. Никого не жалеют: мужей рубят, а детей да дев молодых в полон забирают, в рабство далёкое уводят.
Лада, старшая из сестёр, лишь плечом повела:
— Не бойся за нас, дедушка. Братья наши — богатыри знатные. Они в обиду родной дом не дадут, костьми лягут, а ворога на порог не пустят. Сила у них в руках великая, а в сердцах — правда русская.
Старик лишь вздохнул тяжко, в глаза им посмотрел с жалостью и мудростью вековой. Когда же наступил час прощания, он извлёк из-за пазухи старый костяной гребень. Зубцы его пожелтели от времени, а на спинке были вырезаны странные знаки, похожие на сплетение корней.
— Денег у меня нет, — молвил путник, протягивая дар Веснянке. — Но вот возьмите вещь верную. Коль случится беда, коль погоня будет совсем близко и дышать в затылок станет — бросьте этот гребень через плечо. Не спрашивайте зачем, просто помните мой наказ.
Сказал так — и скрылся вместе с внуком в утреннем тумане, будто его и не было. Сёстры переглянулись, подивились странному подарку, да и спрятали гребень в заветный сундучок. День обещал быть ясным, и тревоги ночные быстро растаяли в домашних хлопотах. Они и не знали, что в это самое время за лесом уже взвились первые столбы горького дыма.
************************
Тишину утра в ближней деревне разорвал не гром небесный, а хриплый рёв труб. Из густого прибрежного ивняка, точно саранча из бездны, выплеснулась орда. То были вогулы — воины с узкими, как лезвие ножа, глазами и лицами, мазанными сажей да жиром. Кони их, низкорослые и злые, вгрызались в мягкую землю Жигулей, неся на спинах смерть.
Вёл их Кул-Отыр — воевода с сухим, будто выветренная скала, лицом. На плечах его красовалась шкура старого медведя, а на груди гремели обереги из человеческих зубов. Он не знал жалости, лишь холодный расчёт хищника. Взмахнул Кул-Отыр кривым мечом — и начался ад.
Запылали соломенные крыши, пуская в чистое небо жирный чёрный дым. Визг женщин смешивался с хрипом умирающих мужей, что пытались заслонить свои пороги простыми топорами. Вогулы не просто убивали — они глумились. Один из ворогов, с кривым шрамом через всю щёку, со смехом поджёг амбар, где прятались дети. Крики их заставили бы вздрогнуть сам камень, но сердца захватчиков были глухи.
Старую знахарку, что вынесла им хлеб-соль в надежде на милость, привязали конями за седые косы и пустили вскачь по острому щебню. Кровь людская потекла ручьями, смешиваясь с грязью и весенней талой водой. Девушек, чьи косы ещё не знали мужской руки, хватали за волосы и, связывая по двое, кидали поперёк сёдел. Тех, кто пытался бежать, настигала калёная стрела в спину.
Кул-Отыр ехал по залитой кровью улице, и в глазах его отражалось пламя пожаров. Он искал большего — он слышал легенды о трёх сёстрах-красавицах, что живут выше по течению.
— Жгите всё! — бросил он своим нукерам. — Мужиков в землю, девок в цепи. А тех трёх лебёдушек я сам в своё кочевье возьму.
Деревня, что ещё утром звенела песнями, превратилась в смрадное пепелище. Лишь псы выли над телами хозяев, да ветер разносил пепел по опустевшим дворам. Орда, почуяв вкус лёгкой добычи, повернула коней туда, где стоял терем семи братьев.
**********************
Сёстры, управившись с делами, вышли на широкое крыльцо — перевести дух да косы переплести. Глядя на них, любой добрый молодец лишился бы сна.
Старшая, Лада, стояла, опёршись о резной столбик. Стать у неё была истинно царская: плечи развёрнуты, грудь высокая, туго стянутая расшитым сарафаном, а бёдра крутые, сильные — такая и род продолжит, и дом на себе удержит. Глаза её, серые, смотрели вдаль строго и мудро.
— Эх, сёстры, — молвила она, поправляя тяжёлую русую косу. — Мужа бы мне такого, чтобы как кремень был. Чтобы слово его — закон, а рука — верная опора. Построим острог, и станет он воеводой, а я ему — верной советчицей.
Средняя, Милава, присела на скамью, поправляя подол. Она была тоньше, изящнее, словно молодая берёзка. Тонкая талия её так и просилась под крепкую мужскую руку, а на нежных щеках при каждой улыбке расцветали ямочки. Голос её звенел колокольчиком:
— А мне бы, ладушки, песельника да гусляра. Чтобы сердце таяло, когда он струны тронет. Чтобы любил меня не за домовитость, а за красу мою, да баловал подарками заморскими.
Младшая, Веснянка, сидела на ступеньках, обхватив коленки точёными руками. Глаза у неё были синие-синие, как глубокий омут Волги, в котором легко утонуть без возврата. Губы алые, пухлые, вечно полуоткрыты в удивлении перед миром.
— А я бы за того пошла, кто смелее всех, — прошептала она. — Кто волка в лесу не побоится и за меня в огонь шагнёт.
Разговор их тёк лениво и сладко, пока воздух был напоён запахом медуницы. Они и не заметили, как с востока, со стороны разорённой деревни, на чистое небо поползла грязно-серая хмарь. То был не туман и не туча. То был дым сожжённых надежд, что уже лизал подножия Жигулёвских гор.
*****************
Безмятежный девичий смех оборвался, когда из-за ближнего перелеска, взрывая копытами молодую траву, вынеслась чёрная лавина. Вогулы летели без криков, лишь сабли свистели в воздухе, рассекая весеннее марево. Сёстры застыли, не веря глазам, — так страшен был вид чужаков в их мирном краю.
Кул-Отыр, пришпорив коня, первым ворвался во двор. Он осадил зверя прямо перед крыльцом, так что пыль из-под подков осела на подолах девичьих сарафанов. Взгляд его, жадный и колючий, скользнул по крутым бёдрам Лады, по тонкому стану Милавы и замер на Веснянке, чьи синие очи расширились от ужаса.
— Вот они, лебёдушки, — прохрипел вождь, оскалив жёлтые зубы. — Добрая добыча. Этих не губить, в цепи ковать бережно!
Орда хлынула следом. Вогулы соскочили с сёдел, хватая девиц за белые руки. Лада рванулась, ударила одного в челюсть так, что тот отлетел к колодцу, но трое других навалились скопом, сминая её гордую стать. Милава закричала, когда грубые пальцы впились в её плечи, а Веснянку просто сбили с ног, связывая запястья жёстким ремнём.
В это время нукеры уже разбежались по терему. Затрещали двери, полетела на пол утварь, расшитые полотенца затаптывали в грязь. Один из ворогов вынес из сеней горящую головню и сунул её под стреху. Сухое дерево, обласканное солнцем, вспыхнуло мгновенно. Пламя с рёвом поползло вверх, пожирая резные наличники и светлые горницы, где ещё утром сёстры пели песни.
— Уходим! — скомандовал Кул-Отыр, видя, как рушится кровля. — Братья их скоро вернутся, надо быть за рекой, к вечернему.
Девиц, связанных одной верёвкой, погнали босыми по острому камню вслед за конными. Они оборачивались, глотая слёзы и гарь: их родное гнездо превращалось в огромный костёр, бросая багряные отсветы на седые вершины Жигулей. Вогулы вели их тайными тропами, через яры и буреломы, стремясь поскорее уйти к своим ладьям, что ждали в скрытой бухте у изгиба Волги.
*****************
Орда вогулов стянулась к берегу, где в потайной протоке качались на волне захваченные русские ладьи и их собственные плоскодонные челны. Вид у реки был страшный: палубы судов до самой кормы забиты плачущими детьми и испуганными подростками. Места не хватало даже для того, чтобы вздохнуть.
Кул-Отыр хмуро оглядел берег. В грязи, связанные по рукам и ногам, лежали десятки захваченных в деревне девиц. На судах для них места не нашлось, а вести такую ораву пешим ходом через горы — значит замедлить бег орды.
— Лишний груз, — бросил вождь, сплюнув в речной песок. — Только волкам на пир годятся.
Он медленно вынул из ножен кривой, тёмный от старой крови меч. Шагнул к первой пленнице — совсем ещё девчушке с льняными косами. Та только успела поднять полные слёз глаза, как сталь со свистом рассекла воздух. Голова её покатилась в прибрежную осоку, а тело дёрнулось и затихло.
Орда одобрительно заулюлюкала. Кул-Отыр, будто хмелея от запаха крови, пошёл вдоль ряда. Он рубил с плеча, не глядя, куда падает удар. Слышался лишь глухой хруст кости да захлёбывающиеся стоны тех, кто не успел даже вскрикнуть. У русской женщины на глазах убивали её подруг, сестёр, соседок, с которыми она ещё вчера водила хороводы. Земля под ногами вогулов превратилась в липкое красное месиво. Каждая пядь берега кричала о мести, но лишь река безучастно несла свои воды мимо этого ужаса.
Когда очередь дошла до трёх сестёр, Кул-Отыр остановился. Он окинул взглядом их израненные, но всё ещё прекрасные лица.
— Этих — на коней! — рявкнул он. — За них князья в степи горы золота дадут. Или мне в шатре пригодятся.
Сестёр, обезумевших от увиденного зверства, грубо вскинули на крупы лошадей. Лады, Милавы и Веснянки коснулись руки, ещё пахнущие смертью их близких. Ладьи с плачущими детьми отчалили, тяжело оседая в воде, а конница, завывая и трубя в рога, сорвалась с места. Они мчались прочь от берега, вглубь Жигулей, надеясь затеряться в каменных лабиринтах прежде, чем богатыри вернутся на пепелище.
У Веснянки, спрятанный под лохмотьями сарафана, лежал тот самый костяной гребень. Она сжимала его так крепко, что зубцы впивались в ладонь, но боли девушка не чувствовала — только ледяную, жгучую ненависть.
***********************
Красным соком омыта речная трава,
По прибрежной осоке катится голова.
Свистнула сталь — и замолкнул девичий смех,
Ой, ты Волга-река, захлебнись от крови!
Нет на каменном сердце ни капли любви.
*
Грубо руки чужие терзают парчу,
Я сквозь зубы обиду свою промолчу.
Гребень костяный сжала до крови в руке —
Месть созреет в горах, в ледяном тупике!
*********************
Когда братья вылетели из лесной чащи к родному пепелищу, сердца их зашлись в немой ярости. Вместо крепкого терема — груда углей, вместо девичьего смеха — лишь сухой треск догорающих брёвен. Старший брат спрыгнул с коня, поднял из пыли изорванную ленту Веснянки, и кулаки его сжались так, что хрустнули.
— Живы, — выдохнул он, глядя на чёткий след копыт, уходящий вглубь Жигулёвских гор. — Погнали их в нагорную крепь. Кони у ворога гружёные, далеко не уйдут.
Семеро богатырей, не чуя под собой ног, бросились в погоню. Злость жгла им грудь сильнее лесного пожара. Они знали каждое ущелье, каждый тайный лаз в этих скалах. К полуночи, когда луна спряталась за рваные тучи, братья увидели огни. Вогулы встали в глубоком распадке, окружённом крутыми утёсами. Победители пировали: жарили мясо, глушили хмельной мёд из захваченных запасов и гоготали, вспоминая дневную резню.
Братья, точно тени, просочились сквозь дозоры. Они двигались бесшумно, прижимаясь к холодным камням. Вот и загон для пленниц — у самого края обрыва, под охраной двоих нукеров. Те, разомлев от сытости, едва хлопали глазами.
Два коротких взмаха ножей — и охранники осели в траву, не успев издать ни звука. Старший брат приложил палец к губам, увидев в темноте расширенные от ужаса глаза Лады.
— Тише, сестрёнки, — прошептал он, разрезая путы. — Мы здесь.
Сёстры прильнули к братьям, дрожа всем телом, но не смея плакать. Веснянка судорожно сжимала в кулаке костяной гребень — единственное, что удалось спасти из огня.
— Уходим к Ра-реке, — скомандовал старший. — Там тропа узкая, коннице не развернуться. Если до рассвета добежим до переправы — спасёмся.
Они выбирались из стана врага, затаив дыхание. Слышно было, как всхрапывают чужие кони и ворочается во сне Кул-Отыр. Но стоило им миновать последний костёр, как предательски хрустнула сухая ветка под ногой младшего брата. В тишине ущелья этот звук прозвучал как гром.
— Урус! Урус! — взвился истошный крик дозорного.
Весь лагерь вмиг ожил, запестрел факелами. За спинами беглецов затрубила роговая труба, возвещая о начале кровавой охоты. У орды была тысяча глаз, и теперь все они смотрели в спину семерым братьям и трём сёстрам.
********************
Рассвет застал беглецов на высоком утёсе, где Жигулёвские горы круто обрываются в серую речную гладь. Путь преградила бездна, а сзади, взбивая копытами кровавую пыль, уже летела орда. Кул-Отыр скалился, предвкушая лёгкую расправу.
— Стойте, братья! — рявкнул старший, выхватывая тяжёлый булатный меч. — Дальше бежать некуда. Здесь ляжем, но сестёр в обиду не дадим!
Семь богатырей встали стеной, плечом к плечу. Первые ряды вогулов врезались в них, точно волны в гранит. И начался страшный пир смерти. Старший брат взмахнул клинком — и сразу трое конников рухнули наземь, обливаясь чёрной кровью. Второй брат, подхватив упавшую палицу, крушил черепа и ломал хребты вражьим коням, будто гнилые ветки.
Воздух наполнился хрипом умирающих и звоном стали. Богатырская сила рвала ворогов в клочья: летели в разные стороны руки, сжимавшие кривые сабли, трещали кости под мощными ударами. Подножие утёса завалило грудами тел, но на место каждого павшего вставало десятеро новых. Слишком неравны были силы — семеро против тьмы.
Стрелы вогулов, точно злые осы, жалили богатырские груди. Вот упал на колено младший брат, прикрывая собой сестёр, но продолжал рубить врага по ногам. Вот зашатался старший, чьё лицо залила кровь из рассечённого лба.
Лада, Милава и Веснянка видели: конец близок. Братья падали один за другим, устилая землю телами врагов.
— Не видать вам нас, псы поганые! — крикнула Лада.
Сёстры взяли кинжалы и, не дрогнув сердцем, пронзили свою грудь, чтобы не достаться Кул-Отыру.
В этот миг Веснянка, слабеющей рукой, выхватила из-за пазухи старый костяной гребень.
— Помни наказ... — прошептала она и бросила его прямо в гущу битвы, туда, где в последний раз взмахнул мечом старший брат.
Гребень коснулся земли, и содрогнулись горы. Раздался гул, будто само небо рухнуло в Волгу. Там, где стояли семь братьев, вмиг выросли исполинские каменные столбы, сомкнув свои могучие плечи в вечном дозоре. А неподалёку застыли три изящных скалы — чистые, гордые, непокорённые девы.
Орда в ужасе бросилась врассып, но было поздно. Каменный гнев Жигулей накрыл Кул-Отыра и его нукеров, навсегда похоронив их под завалами.
АУДИОВЕРСИЯ БЕЗ РЕКЛАМЫ <<< ЖМИ СЮДА
МОЙ РУТУБ<<< СЛУШАТЬ ЭТИ РАССКАЗЫ <<< ЖМИ СЮДА
МОИ ОСОБЫЕ РАССКАЗЫ <<< ЧИТАТЬ ИЛИ СМОТРЕТЬ ТУТ<<< ЖМИ
МОЯ ГРУППА ВК<<< ЖМИ СЮДА
МОЙ БУСТИ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202 2082 6041 9925 сбер. Александра Анатольевна или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна