Галина Петровна всегда считала себя человеком здравомыслящим. Никаких сантиментов, никаких глупостей. Всю жизнь проработала бухгалтером на заводе, воспитала сына, пережила мужа — и ничего, держалась. Слёз на людях не показывала, жалоб не любила, к чужим нежностям относилась со снисходительным непониманием.
Поэтому когда соседка Люся в очередной раз причитала на лестничной клетке, прижимая к груди своего рыжего кота: «Мурзик мой, солнышко, что бы я без тебя делала» — Галина Петровна лишь поджимала губы и молча проходила мимо.
— Люся, ну что за телячьи нежности, — не выдержала она однажды. — Кот и есть кот. Животное.
— Галь, вот ты так говоришь, потому что у тебя своих не было никогда, — ничуть не обидевшись, ответила Люся. — А было бы — по-другому запела.
— Ну уж нет, — отрезала Галина Петровна и захлопнула за собой дверь.
Жила она аккуратно и правильно. Однокомнатная квартира всегда в порядке, на подоконниках герань, в холодильнике чистота. Сын Игорь с семьёй обосновался в другом городе, звонил по воскресеньям, приезжал на Новый год. Галина Петровна не жаловалась — сама так вырастила, самостоятельным. Правда, по вечерам телевизор она включала не столько смотреть, сколько чтобы не было так тихо.
Всё изменилось в октябре, когда она возвращалась из магазина.
Дождь в тот день зарядил с самого утра — мелкий, нудный, насквозь промозглый. Галина Петровна торопилась, прижимая к груди тяжёлую сумку, и чуть не споткнулась о что-то тёмное у самого края тротуара. Она остановилась и присмотрелась. В луже, прямо под потоком воды с водосточной трубы, сидел котёнок. Совсем маленький, недель восьми, не больше. Мокрый до последней шерстинки, с закрытым левым глазом и таким видом, будто он уже давно ни на что не рассчитывает.
— Вот ещё, — сказала Галина Петровна вслух.
Котёнок поднял на неё единственный открытый глаз — жёлтый, круглый, совершенно несчастный — и даже не пискнул. Просто смотрел.
Галина Петровна поправила сумку, огляделась по сторонам — может, хозяин рядом? Никого. Только дождь и пустая улица.
— Ну и кто тебя тут оставил, — проворчала она. — Безобразие.
Она потопталась ещё с полминуты, потом достала из сумки пакет из-под хлеба, сгребла в него мокрый живой комочек и быстро пошла домой, не давая себе времени передумать.
Дома она завернула котёнка в старое полотенце, и он не вырывался — только дрожал мелко и часто. Галина Петровна осмотрела его при свете и поняла, что глаз просто заплыл от какой-то болячки. Она позвонила Люсе — та прибежала через три минуты, будто только и ждала звонка.
— Ой, маленький, — охнула Люся, — да это ж совсем дитё. Галь, его надо к ветеринару.
— Знаю, что надо. Завтра с утра отнесу. Это временно, — строго сказала Галина Петровна. — Вылечу и пристрою.
— Конечно, конечно, — закивала Люся с такой хитрой улыбкой, что Галина Петровна разозлилась ещё больше.
В ветеринарной клинике молоденькая девушка в зелёном халате осмотрела котёнка, закапала глаз, выписала капли и корм.
— Мальчик здоровый, просто конъюнктивит и истощение. Неделя — и будет как новенький. Как его зовут?
— Никак, — сказала Галина Петровна. — Я его не оставляю.
— Понятно, — сказала девушка тем же тоном, что и Люся, и Галина Петровна почувствовала, что все вокруг сговорились.
Неделю она кормила котёнка каждые четыре часа, капала в глаз капли и почему-то разговаривала с ним — негромко, больше для порядка. «Ешь давай», «Что развалился», «Куда полез». Котёнок ел, разваливался где хотел и лез куда не следовало. На восьмой день он запрыгнул к ней на колени, пока она смотрела вечерние новости, и тихонько заурчал.
Галина Петровна замерла. Рука сама потянулась и почесала его за ухом.
— Ладно, — сказала она негромко. — Степан.
Почему именно Степан — она и сама не могла объяснить. Просто подошло.
Степан рос быстро. Через месяц это был уже полноценный молодой кот с пушистым серым хвостом, белой грудкой и совершенно бесцеремонными манерами. Он таскал с подоконника её любимую герань — не ел, просто ронял и уходил с видом человека, выполнившего важное дело. Он приходил будить её ровно в шесть утра, садился на грудь и тыкался носом в щёку. Он лез в сумки, пакеты и шкафы, как будто имел на это законное право.
— Степан, немедленно выйди из шкафа, — говорила Галина Петровна.
Степан выходить не торопился.
— Я кому говорю.
Он выходил, садился рядом и смотрел снизу вверх с таким выражением, что она против воли начинала улыбаться. А потом ругала себя за это — вот ещё, улыбаться коту.
Люся заходила в гости часто и каждый раз смеялась.
— Галь, ну ты погляди на себя. Помнишь, как говорила — «кот и есть кот»?
— Люся, иди домой, — беззлобно отвечала Галина Петровна.
Но что-то в её жизни действительно начало меняться, и она долго не хотела себе в этом признаваться. Тишина по вечерам перестала быть такой тяжёлой — Степан производил достаточно шума на двоих. Телевизор она теперь включала реже. Утро из обязанности превратилось в что-то почти приятное — надо было покормить, надо было поговорить, надо было отчитать за очередную опрокинутую герань.
В ноябре она позвонила Игорю в воскресенье раньше обычного.
— Мам, всё нормально? — встревожился он.
— Всё нормально. Я просто хотела рассказать. У меня кот теперь.
Долгая пауза.
— Кот? Ты? Серьёзно?
— А что тут несерьёзного? Кот как кот. Степан.
— Мам, — Игорь, кажется, улыбался, — это здорово. Правда здорово.
— Ну и хорошо, — сказала она и почему-то почувствовала, что сыну теперь будет чуть спокойнее за неё. Это тоже было приятно, хотя признавать она не стала.
Серьёзное началось в феврале.
Галина Петровна приболела — обычная простуда, ничего особенного, но температура держалась три дня, и она почти не вставала. Степан в эти дни не отходил от неё ни на шаг. Он не просто лежал рядом — он каждые полчаса подходил, тыкался головой в её руку, смотрел внимательно и серьёзно, как будто проверял. Если она начинала кашлять — тут же поднимался, садился ближе. Если засыпала — устраивался у ног, тёплый и тихий.
На третью ночь, когда было совсем муторно и немного страшно — одна, ночь, температура не спадает — она почувствовала, как он пришёл, лёг рядом с её плечом и прижался боком. И стало легче. Не потому что жар прошёл — просто рядом было живое, тёплое, своё.
Утром она позвонила Люсе и попросила принести лекарств. Люся примчалась, охала, суетилась, потом присела на край кровати и посмотрела на Степана, который устроился на одеяле.
— Не отходит от тебя?
— Не отходит, — призналась Галина Петровна.
— Вот видишь, — тихо сказала Люся. — Они понимают, Галь. Всё они понимают.
Галина Петровна промолчала. Но больше не спорила.
К весне она поймала себя на том, что рассказывает Степану про день. Вернётся из магазина — докладывает. «Там очередь была, Степан, безобразие полное». Или: «Люся говорит, что её Мурзик опять всю ночь орал. Ты вот не орёшь, и хорошо». Степан слушал с видом вдумчивым и терпеливым, иногда откликался коротким звуком, будто соглашался.
Соседи в доме её стали замечать иначе. Раньше она была «та строгая из пятнадцатой», теперь — «Галина Петровна, у которой кот». Во дворе бабушки на лавочке однажды окликнули её:
— Это вас кот тут ждёт, что ли?
Она обернулась. Степан сидел на подоконнике первого этажа — она специально открывала форточку — и смотрел во двор. Как только она вошла в калитку, он исчез с подоконника: побежал встречать к двери.
— Мой, — сказала Галина Петровна, и в этом слове не было ничего, кроме простой, спокойной правды.
Летом приехал Игорь с женой Ольгой и внучкой Дашей — девочке было шесть лет, и она боялась котов. Галина Петровна об этом не знала, и когда Даша в прихожей вдруг заплакала, отпрыгнув от Степана, растерялась.
— Она у нас котов боится, — виновато сказала Ольга. — Мы на даче были, там большой рыжий ей прыгнул на плечо, она испугалась.
— Степан, — строго сказала Галина Петровна, — а ну иди сюда.
Степан подошёл и сел перед ней, глядя снизу вверх.
— Видишь, Даша плачет? — сказала она ему серьёзно. — Ты её не трогай. Понял?
Степан моргнул.
Игорь тихонько хмыкнул. Ольга прикрыла рот рукой.
До вечера Степан Дашу не трогал. Он просто находился рядом — то в дальнем углу комнаты, то в коридоре, всегда в поле зрения, но не подходя. К обеду девочка уже не вздрагивала при виде него. За чаем сама подозвала его — тихонько, неуверенно: «Кис-кис». Степан подошёл, сел в метре и стал смотреть. Не прыгал, не тёрся — просто сидел.
— Он добрый, да, бабушка? — спросила Даша.
— Добрый, — подтвердила Галина Петровна.
Перед сном Даша попросила разрешения погладить его. Галина Петровна посмотрела на Степана — тот сидел смирно, хвост аккуратно обвил лапы. Девочка осторожно протянула руку и дотронулась до его головы. Степан закрыл глаза.
— Мурчит, — изумлённо сказала Даша. — Он мурчит!
За ужином Игорь сказал тихо, когда они остались вдвоём на кухне:
— Мам, ты какая-то другая стала.
— Это как?
— Не знаю. Спокойнее, что ли. Мягче. Раньше ты всегда была такая... в броне.
Галина Петровна помолчала, вытерла руки полотенцем.
— Может, в броне и правда устаёшь со временем, — сказала она наконец.
Игорь ничего не ответил, только накрыл её руку своей ладонью на секунду. Больше слов и не нужно было.
Осенью, когда снова пришли первые холода и дождь снова барабанил по стеклу, Галина Петровна сидела в кресле, Степан лежал у неё на коленях, и она думала о том, что ровно год назад нашла его в луже у водосточной трубы. Тогда она думала — временно. Вылечу и пристрою.
Она провела рукой по его тёплому боку, он потянулся и заурчал.
Люся позвонила в дверь — зашла на чай, как обычно.
— Сидите? — улыбнулась она с порога.
— Сидим, — сказала Галина Петровна.
— Галь, а помнишь, ты говорила — кот и есть кот?
— Люся, — сказала она, — ставь чайник.
Люся засмеялась и пошла на кухню. А Галина Петровна ничего больше не добавила — да и не нужно было. Степан снова заурчал, устраиваясь поудобнее, и за окном шёл дождь, и в квартире было тепло, и тихо, и совсем не одиноко.