Я перевела триста тысяч рублей на новый счёт, к которому у Олега нет доступа, и выдохнула. Впервые за пять лет моя зарплата осталась моей.
Всё началось с мелочей. Олег просил «занять» его матери на продукты — три тысячи, пять, потом десять. Его сестра Вика «забывала» кошелёк, когда мы встречались в кафе, и счёт оплачивала я. Племянник Олега поступил в университет — нужны были деньги на общежитие, на учебники, на «первый раз собраться». Я отдавала, потому что это же семья. Потому что Олег смотрел на меня с такой благодарностью, целовал руки и говорил: «Ты у меня золотая, Лен».
Мы завели общую карту сразу после свадьбы. Олег предложил сам — мол, так удобнее, прозрачнее, по-семейному. Я согласилась, не задумываясь. Моя зарплата была больше, но разве это имело значение? Мы же одна семья.
Первый звоночек прозвенел в марте. Я зашла в банковское приложение проверить баланс перед покупкой стиральной машины — наша старая сломалась окончательно. На счету было двенадцать тысяч вместо восьмидесяти. Я похолодела. Перелистала историю операций: «Перевод Светлане Р.» — двадцать тысяч. «Оплата в магазине "Техносила"» — тридцать пять тысяч. «Перевод Виктории О.» — пятнадцать тысяч.
Олег пришёл поздно, пах сигаретным дымом и усталостью.
— Что за переводы? — я показала ему телефон.
Он даже не смутился.
— Маме на лекарства. Вике на день рождения Кирилла, ты же помнишь. А телевизор — ну, родителям купил, у них совсем допотопный был.
— Олег, нам самим стиральная машина нужна.
— Купим. Через месяц купим.
— На что? У меня зарплата только через три недели.
Он обнял меня, прижал к себе.
— Ну потерпим немного. Руками постираем, не барыни. Зато родителям приятно сделали.
Я постирала руками. Спина ныла три дня.
Через месяц я получила зарплату — семьдесят две тысячи после вычетов. Отложила сорок на машинку, остальное оставила на еду и коммуналку. Вечером Олег сказал, что его сестре срочно нужны деньги на лечение зуба.
— У неё же работа, страховка, — я старалась говорить спокойно.
— Страховка не покрывает имплант. Ей же больно, Лен.
— А мне больно спину срывать над тазиком.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила утопить котёнка.
— Ты серьёзно? Из-за стиральной машины сестре в помощи отказать?
Я перевела Вике пятнадцать тысяч. Машинку купили только в мае, в кредит.
Летом выяснилось, что мать Олега собирается на операцию. Нужно было пятьдесят тысяч — на платную клинику, потому что в обычной больнице «очередь до осени, а ждать нельзя». Я сняла последние накопления с вклада. Операция прошла успешно. Через неделю я увидела в соцсетях фотографию свекрови: она сидела в кафе с подругами, перед ней стояла тарелка с тирамису. Подпись: «Жизнь прекрасна!»
Я позвонила Олегу на работу.
— Твоя мама в кафе. После операции.
— Ну и что? Ей врач разрешил уже ходить.
— Олег, мы отдали пятьдесят тысяч.
— Лен, ну нельзя же ей в четырёх стенах сидеть. Она и так намучилась.
Я положила трубку и долго смотрела в потолок. Кусок штукатурки в углу спальни отвалился ещё зимой, я всё собиралась вызвать мастера, но денег не было.
В августе я узнала, что беременна. Сказала Олегу вечером, когда он листал телефон на диване. Он поднял глаза, улыбнулся рассеянно:
— Здорово. Надо родителям сообщить.
— Мне нужно будет перестать работать в декабре. На седьмом месяце.
— Ага.
— Олег, нам нужны деньги. На роды, на коляску, на кроватку.
— Будут. Не переживай.
Но в сентябре его мать попросила двадцать тысяч на новый холодильник. В октябре племяннику понадобились десять тысяч на сессию — «преподаватель требует, иначе не сдать». В ноябре Вика потеряла работу, и Олег начал переводить ей по пять тысяч еженедельно «на продукты».
Я считала деньги по ночам, когда не спалось от изжоги. На счету было тридцать восемь тысяч рублей. До декрета — три недели.
— Олег, нам не на что рожать, — сказала я просто, без эмоций.
— Как это? — он даже оторвался от телефона.
— У нас тридцать восемь тысяч. Роддом — минимум пятьдесят. Плюс коляска, кроватка, одежда.
— Ну попросим у родителей.
— У твоих родителей.
— Ну да. Они помогут.
— Олег, мы им отдали за год больше трёхсот тысяч.
Он нахмурился, как будто я говорила на иностранном языке.
— Это семья, Лен. Они бы нам тоже помогли.
— Когда? Когда они нам помогли?
Он не ответил. Просто встал и ушёл на кухню курить у открытого окна.
Я открыла банковское приложение и завела новый счёт. Перевела туда все деньги. Поменяла пароли. Заблокировала доступ Олега к старой карте.
Утром он обнаружил, что карта не работает.
— Лен, что за фигня? У меня деньги не снимаются.
— Я открыла новый счёт. Только на моё имя.
Он замер с чашкой кофе в руке.
— Это шутка?
— Нет.
— Лена, мы семья. Так нельзя.
— Можно. И нужно.
— А как же родители? Вика? Им же помощь нужна.
— Пусть ты им помогаешь. Со своей зарплаты.
Он поставил чашку, и кофе расплескался на столешницу.
— У меня зарплата меньше.
— Вот именно.
Он смотрел на меня долго, и я видела, как в его глазах сменяются растерянность, обида, злость. Потом он выдохнул:
— Значит, ты меня не любишь.
— Значит, я устала быть банкоматом для твоей семьи. И хочу, чтобы у моего ребёнка была кроватка.
Он ушёл, хлопнув дверью. Вернулся через два часа. Сел напротив, сложил руки на столе.
— Мама говорит, ты эгоистка.
— Ты ей уже пожаловался?
— Я посоветовался.
— Олег, твоя мама за год не спросила ни разу, как у нас дела. Но попросить денег — всегда пожалуйста.
— Она пожилой человек, ей трудно.
— Ей трудно в кафе с тирамису сидеть?
Он сжал губы.
— Ты всё равно не поймёшь. У тебя нет семьи.
Это было больно. Мои родители погибли, когда мне было двадцать. Олег знал. Всегда знал.
— У меня есть семья, — я положила руку на живот. — Вот она. И я буду её защищать.
Он встал и снова ушёл. Теперь уже на весь вечер.
Я родила в январе. Олег приехал в роддом, привёз цветы и коробку конфет. Держал дочку неловко, боялся уронить. Смотрел на неё с таким восторгом, что на секунду мне показалось: всё наладится.
— Как назовём? — спросил он.
— Вера.
— Красиво.
Мы помолчали. За окном падал снег, редкий и лёгкий.
— Мама хочет приехать помочь, — сказал он осторожно.
— Не надо.
— Лен...
— Олег, я наняла помощницу. На свои деньги. Твоей маме помогать не нужно.
Он кивнул, не споря. Погладил дочку по крохотной ладошке.
— А Вика просила...
Я посмотрела на него, и он осекся.
— Ладно, — выдохнул он. — Ладно.
Я не знаю, изменится ли что-то. Не знаю, научится ли Олег говорить «нет» своей семье. Не знаю, останемся ли мы вместе через год.
Но я знаю точно: моя дочь будет спать в кроватке, а не в коробке. Она будет одета и накормлена. И никто — никто — не заставит меня чувствовать себя виноватой за то, что я защищаю своего ребёнка.
Счёт остаётся закрытым. Пароль знаю только я.