Я открыла дверь своим ключом — и замерла. В прихожей стояли три коробки, перевязанные бечёвкой. На верхней лежала записка от свекрови: «Забери вещи Димы из его комнаты. Он теперь живёт здесь».
Его комнаты. В квартире, которую я купила на свои деньги пять лет назад.
Я медленно сняла туфли. Прошла на кухню. Достала из холодильника воду и выпила прямо из бутылки, глядя в окно. Внизу во дворе мальчишка учился кататься на велосипеде — падал, поднимался, снова падал. Упорный.
Телефон завибрировал. Дима.
— Мам сказала, что ты не против, — голос тихий, почти извиняющийся. — Я заберу всё завтра.
— Твоя мама много чего говорит, — я поставила бутылку на стол. — А ты что скажешь?
Пауза. Слышно было, как он дышит.
— Лен, ну ты же понимаешь... после операции ей нужна помощь. Я не могу её оставить.
Операция была три месяца назад. Несложная, по женской части. Галина Петровна уже месяц как ходила на рынок, таскала сумки с картошкой и полола грядки на даче. Но Диме она говорила другое.
— Приезжай завтра в шесть, — сказала я. — Поговорим.
Мы поженились, когда мне было двадцать восемь. Дима был тихий, интеллигентный, работал программистом. Зарабатывал прилично, но все деньги уходили матери — то на лечение, то на ремонт в её квартире, то просто «отложить на старость». Я не возражала. Думала, это временно.
На свадьбе Галина Петровна плакала так, будто хоронила сына. Подруги шептались, что это плохая примета. Я отшучивалась — мол, просто эмоциональная женщина.
Квартиру я купила на свои накопления и материнский капитал от первого брака. Однушку в новостройке, на окраине, но свою. Дима въехал с одним чемоданом и благодарностью в глазах. Говорил, что я — его спасение.
Первый год было хорошо. Мы обустраивались, делали ремонт сами — красили стены по вечерам, смеялись над кривыми углами. Галина Петровна приезжала раз в неделю, варила борщ на три дня и уезжала. Я даже расслабилась.
Потом что-то сломалось. Не сразу, незаметно. Галина Петровна стала задерживаться — то голова болит, то давление. Оставалась ночевать на диване. Потом на два дня. Потом на неделю.
Дима молчал. Я пыталась говорить — мягко, без претензий. Он кивал, обещал поговорить с матерью. Не говорил.
Однажды я пришла с работы и обнаружила, что Галина Петровна переставила мебель в гостиной. «Так удобнее», — сказала она, не поднимая глаз от вязания. Дима был дома, сидел за компьютером в наушниках.
— Дим, — я присела рядом. — Это моя квартира.
Он снял один наушник.
— Что?
— Ничего.
Я ушла в ванную и долго стояла под душем, чтобы он не слышал, как я плачу.
Развод я задумала после истории с ключами. Галина Петровна сделала себе дубликат — без спроса. Я узнала случайно, когда пришла домой раньше и застала её в спальне. Она перебирала моё бельё в комоде.
— Что вы делаете?
— Раскладываю по цветам, — спокойно. — У тебя тут бардак.
Вечером я потребовала ключи обратно. Галина Петровна посмотрела на сына. Дима посмотрел в пол.
— Мам, может, правда...
— Димочка, у меня сердце, — она прижала руку к груди. — Я же волнуюсь за вас. Вдруг что-то случится, а я не смогу попасть.
Ключи остались у неё.
Я записалась к юристу на следующий день. Молодая женщина с усталыми глазами выслушала меня и кивнула:
— Квартира оформлена до брака, на ваше имя. При разводе он не имеет на неё прав. Подавайте.
— А если он откажется съезжать?
— Тогда через суд. Но обычно съезжают.
Я подала документы через неделю. Дима узнал, когда ему пришла повестка. Позвонил с незнакомого номера — я не сразу поняла, что это он, голос был чужой, надтреснутый:
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за мамы?
— Из-за тебя, — я стояла на остановке, мимо проезжали машины, люди толкались в очереди на автобус. — Из-за того, что ты выбрал.
Он приехал вечером. Мы сидели на кухне, пили чай. Он мял салфетку в руках, не глядя на меня.
— Она не специально, — тихо. — Просто боится остаться одна.
— А я?
— Ты сильная.
Я усмехнулась. Сильная. Удобное слово для тех, кто не хочет брать ответственность.
— Дим, ты когда-нибудь думал о том, что я тоже могу бояться? Что мне тоже нужна поддержка?
Он поднял глаза. В них было что-то похожее на удивление.
— Но ты же никогда не говорила...
— Я говорила. Ты не слышал.
Мы просидели ещё минут десять в тишине. Потом он встал, взял куртку.
— Заберу вещи в выходные.
— Хорошо.
Он ушёл. Я осталась сидеть, глядя на две чашки на столе. Одна пустая, вторая — почти полная. Он не допил.
Галина Петровна объявилась через два дня. Позвонила в дверь утром в субботу, когда я ещё спала. Стояла на пороге с красными глазами и пакетом пирожков.
— Леночка, — голос дрожал. — Ну что ты делаешь? Он же без тебя пропадёт.
— Галина Петровна, идите домой.
— Я знаю, я была не права, — она шагнула вперёд. — Я исправлюсь. Буду приезжать реже. Совсем не буду, если хочешь. Только забери заявление.
Я смотрела на неё и видела не злую свекровь из анекдотов. Видела одинокую женщину, которая так боится потерять сына, что готова разрушить его жизнь, лишь бы он остался рядом.
— Вы не исправитесь, — я сказала это без злости. — Потому что не считаете, что делаете что-то плохое.
— Но я люблю его!
— Знаю. Поэтому и отпустите.
Она постояла ещё немного, потом развернулась и пошла к лифту. Пакет с пирожками оставила на коврике.
Развод оформили через два месяца. Дима съехал тихо, без скандалов. Забрал свои вещи, пока меня не было дома. Оставил ключи на кухонном столе и записку: «Прости».
Я не ответила.
Квартира опустела. Странно — вещей стало меньше, а воздуха будто больше. Я ходила из комнаты в комнату, привыкала к тишине. К тому, что никто не спросит, что на ужин. Что не нужно готовить борщ на неделю вперёд.
Подруга Катя позвонила вечером:
— Ну что, свободна?
— Вроде того.
— Как ощущения?
Я подумала. Посмотрела в окно — во дворе всё так же мальчишка катался на велосипеде. Уже почти не падал.
— Странные, — призналась я. — Вроде и легче, и грустно одновременно.
— Это нормально, — Катя вздохнула. — Дай себе время.
Время. Его теперь было много. Я записалась на йогу, начала читать книги, которые откладывала годами. Завела традицию — по воскресеньям варить кофе и сидеть на балконе, просто глядя на город.
Галина Петровна написала мне месяц спустя. Эсэмэска была короткая: «Дима встречается с девушкой. Таня, тридцать два года, бухгалтер. Очень милая».
Я прочитала и удалила. Потом написала ответ, но не отправила: «Желаю ей терпения».
А потом стёрла и это.
Вечером того же дня я переставила мебель в гостиной. Так, как мне нравилось. Повесила картину, которую Дима считал слишком яркой. Купила новое постельное бельё — в мелкий цветочек, не практичное совсем.
Квартира стала моей. По-настоящему моей.