Он швырнул папку на стол так, что листы разлетелись веером.
— Ты думаешь, я позволю тебе оставить мою родню без копейки? — рявкнул он, нависая надо мной.
Я сидела на диване, сжимая в руках чашку остывшего чая. Пальцы побелели от напряжения. За окном моросил октябрьский дождь, и капли стекали по стеклу — медленно, будто нехотя.
— Какую родню? — я не узнала собственный голос. Слишком тихий, слишком ровный.
— Мать работала всю жизнь на заводе! Брат инвалид второй группы! А ты что, решила, что квартира только твоя?
Квартира действительно была моя. Оставленная бабушкой ещё до свадьбы. Я помнила, как мы с ней перебирали старые фотографии на этой самой кухне, как она гладила меня по голове: «Будет у тебя своё гнёздышко, Ленок». Гнёздышко. Семь лет назад я впустила в него Андрея — высокого, с быстрой улыбкой и умением чинить всё на свете. Он заменил смеситель, повесил полки, разобрался с протечкой. Я думала, это начало чего-то прочного.
— Андрей, мы об этом уже говорили, — я поставила чашку на подлокотник. — Я не выгоняю твою маму. Она может жить здесь, пока не найдёт...
— Найдёт! — он рассмеялся, но смех вышел злым. — На её пенсию в девять тысяч? Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?
Понимала. Конечно, понимала. Но полгода назад его мать въехала на неделю — «переждать ремонт». Ремонта не было. Зато появились её вещи в прихожей, её кастрюли на моей кухне, её взгляды, когда я готовила не так, не то, не в то время.
— Я предлагала помочь с арендой, — сказала я. — Первые три месяца я готова оплатить.
— А потом что? — Андрей сел напротив, положил руки на колени. Руки большие, рабочие, с въевшейся в складки кожи чернотой от станка. — Потом пусть подыхает?
Слово «подыхает» повисло в воздухе. Я посмотрела на него — на знакомое лицо с новыми складками у рта, на напряжённую шею. Когда он успел так измениться? Или я просто не замечала?
— Твой брат работает, — я говорила медленно, подбирая слова. — У него своя квартира. Почему он не может...
— У него ребёнок! Жена в декрете! Ты что, совсем?
Я не знала, что ответить. В голове крутилась одна мысль: как получилось, что я защищаюсь в собственном доме? Как вышло, что моя забота о себе стала преступлением?
Телефон завибрировал. Я машинально глянула на экран — сообщение от подруги Кати: «Как дела? Созваниваемся?» Не созваниваемся. Не сейчас.
— Слушай, — Андрей вдруг смягчился. Придвинулся ближе, взял меня за руку. — Лен, я понимаю. Правда понимаю. Тебе тяжело. Но это моя мать. Она вырастила меня одна, понимаешь? Отец ушёл, когда мне было пять. Она вкалывала на двух работах.
Я знала эту историю. Слышала раз двадцать. И каждый раз в его голосе звучала такая боль, что хотелось обнять, успокоить, сказать: всё будет хорошо.
Но сейчас я молчала.
— Ей некуда идти, — повторил он. — Неужели ты не можешь потерпеть? Ну год, ну два...
Два года. Я представила: ещё семьсот тридцать дней с её замечаниями о том, что я слишком долго сплю по выходным, что трачу деньги на ерунду, что готовлю невкусно. Семьсот тридцать дней молчания Андрея, когда она отпускала очередную колкость.
— А если не два? — спросила я. — Если она останется навсегда?
Он отпустил мою руку.
— Ты о чём вообще?
— О том, что у неё нет планов съезжать. Она так и сказала позавчера: зачем мне искать что-то, когда здесь мой сын?
— И что с того? — Андрей встал, прошёлся по комнате. — Она мой родной человек! А ты... ты должна понимать!
Должна. Это слово преследовало меня последние месяцы. Я должна готовить обед к двум, потому что свекровь привыкла есть в это время. Должна не шуметь по утрам, потому что у неё чуткий сон. Должна отдать большую комнату, потому что «пожилому человеку нужно больше места».
— Андрей, — я поднялась. — Я устала.
— От чего? — он развёл руками. — От того, что о тебе заботятся? Мать готовит, убирает, ты вообще пальцем не пошевелишь!
Я не просила. Никогда не просила. Но объяснять это было бесполезно.
В прихожей скрипнула дверь. Появилась она — Валентина Петровна, в застиранном халате, с недовольным лицом.
— Что за крики? — она посмотрела на меня. — Опять скандалишь?
— Мам, не надо, — Андрей попытался её остановить, но она уже вошла, заняла позицию у стола.
— Нет, я скажу. Сколько можно? Мы тут на цыпочках ходим, а ей всё не так! Квартира, видите ли, её! А кто борщ варит? Кто полы моет?
— Я не просила, — сказала я.
— Не просила! — она хмыкнула. — Конечно, не просила. Сама бы жила в грязи!
Что-то внутри меня щёлкнуло. Не сломалось — именно щёлкнуло, как тумблер.
— Валентина Петровна, — я говорила очень спокойно. — Завтра я позвоню риелтору. Посмотрим варианты аренды. Бюджет — пятнадцать тысяч в месяц. Первые три месяца оплачу я.
Повисла тишина. Даже дождь за окном будто затих.
— Ты... — Андрей смотрел на меня, будто видел впервые. — Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Я не пойду никуда! — свекровь шагнула вперёд. — Это дом моего сына!
— Это мой дом, — я не повысила голос. Не нужно было. — И я хочу жить в нём.
Андрей молчал. Смотрел то на мать, то на меня. В его глазах металось что-то — растерянность, злость, может, даже страх.
— Лена, — наконец выдавил он. — Не делай этого.
— Почему?
Он не ответил.
Я пошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать. Руки дрожали — не от страха, от чего-то другого. От облегчения, что ли.
Утром Валентина Петровна собрала вещи молча. Андрей помог ей вызвать такси, отвёз к брату. Вернулся поздно вечером, пах табаком, хотя не курил три года.
— Доволен? — спросила я.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Не знаю, — сказал честно.
Мы легли по разные стороны кровати. Между нами было пространство — не больше полуметра, но казалось пропастью.
Прошла неделя. Андрей почти не разговаривал. Приходил, ужинал, уходил в комнату. Я не пыталась начать разговор. Не знала, что сказать.
А потом он просто спросил:
— Как ты думаешь, мы справимся?
Я не знала ответа. Но кивнула.