В доме Тамары пахло яблоками, сушёной мятой и ещё чем-то неуловимо домашним, что Сергей не мог определить, но отчего у него вдруг защипало в носу. Он стоял в маленьких сенях, не решаясь ступить дальше, и сжимал в руке кепку, которую машинально стащил с головы, как только перешагнул порог.
Тамара обернулась к нему, вопросительно заглянула в глаза и мягко взяла за рукав. Потянула за собой. Ладонь у неё была тёплая, сухая, шершавая от постоянной работы с землёй и водой. Сергей послушно шагнул вслед за ней в горницу.
Комната оказалась неожиданно большой, чистой и светлой, несмотря на сумерки за окном. Белёные стены, в красном углу — тёмные иконы с лампадкой, мерцающей ровным тёплым огоньком. Старый комод с вязаной салфеткой, на которой стояла глиняная крынка с последними астрами. Пол застелен домоткаными половичками — разноцветными, из полосок старой одежды, какие Сергей помнил ещё из своего детства. В комнате стоял негромкий, мерный стук — это большие настенные часы с гирями и тяжёлым маятником отсчитывали секунды.
Тамара отпустила его рукав, подошла к столу, накрытому клеёнкой в мелкий цветочек, и жестом пригласила садиться на табурет у стены. Сама же скрылась за ситцевой занавеской, отделявшей кухонный угол.
Он сел, всё ещё не выпуская кепку из рук, и огляделся. Взгляд его упал на вторую дверь, ведущую в другую комнату. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился тот же ровный, спокойный запах, смешанный с лекарственным — пахло валерьянкой и ещё чем-то больничным. Из-за двери послышался слабый, надтреснутый голос:
— Ты там с кем дочка? Кто пришёл?
Тамара мгновенно вынырнула из-за занавески, вытирая руки о фартук, и скользнула в ту комнату. Сергей услышал тихие, воркующие звуки — так успокаивают ребёнка или больного. Тамара не могла говорить, но она умела издавать горлом эти мягкие, утробные звуки, полные ласки и заботы. Голос матери затих, успокоенный.
Сергей сидел ни жив ни мёртв. Ему казалось, что он здесь лишний, что вторгся в чужую, хрупкую жизнь, которую так легко разрушить грубым словом или неосторожным движением. Но уйти сейчас, когда Тамара хлопочет на кухне, было нельзя,а то обидеться...
Она вернулась через минуту, неся в руках жестяной поднос. На подносе стояли две кружки с дымящимся чаем, старая фарфоровая сахарница с отбитой ручкой и розетка с малиновым вареньем — тёмно-рубиновым, почти чёрным, густым. Поставив поднос на стол, Тамара села напротив, пододвинула ему кружку и улыбнулась — мол, пей, не стесняйся.
Сергей взял кружку обеими руками, грея о горячие бока озябшие пальцы, и сделал глоток. Чай оказался неожиданно вкусным — с мятой, смородиновым листом и ещё какими-то травами, отдающими луговым летом.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — Ты не хлопочи, я ненадолго. Так... зашёл проведать.
Тамара кивнула, пододвинула к нему варенье. Потом вдруг встала, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала оттуда тетрадь в клетку и огрызок простого карандаша. Положила , открыла чистую страницу и вопросительно посмотрела на него.
Он понял. Она хочет говорить. Так, как умеет.
-Меня зовут Сергей,-с улыбкой сказал он..
-Мне 32 года..
Она взяла карандаш ..Её рука вывела аккуратным, округлым, почти детским почерком:
Я ЗНАЮ. ТЫ ХОРОШИЙ. Я ВИЖУ.
Сергей сглотнул. Комок встал в горле.
-Откуда знаешь?
Она посмотрела на него долгим, спокойным взглядом, потом написала:
Глаза у тебя грустные, но злые не бывают.
Он перечитал эти простые, корявые слова и вдруг рассмеялся — негромко, сипло..Она улыбнулась в ответ, радуясь, что он понял.
Так они и сидели за столом, под тиканье часов..Она спрашивала про город, где он жил до тюрьмы (он ответил— в райцентре, работал на стройке), про то, тяжело ли в тюрьме (он сказал — БЫВАЛО).Она рассказала про себя — про маму, которая второй год лежит после инсульта, про то, что раньше, когда мама была здорова, они держали корову и кур, а теперь только огород и цветы. Про то, что она любит читать, но книги в деревне старые, все уже перечитала.
Сергей слушал этот беззвучный разговор, смотрел, как она склоняет голову над тетрадкой, как закусывает губу, выводя буквы, и чувствовал, как внутри него оттаивает что-то давно замёрзшее, сжавшееся в ледяной комок.
За стеной снова зашевелилась мать, закашляла. Тамара виновато взглянула на Сергея, показывая рукой на дверь — мол, надо идти, проведать.
— Иди, конечно, — сказал он тихо. — Я пойду уже. Поздно.
Она замахала руками — сиди, сиди, я сейчас. Выскользнула за дверь. Сергей остался один, допивая остывающий чай. Он смотрел на иконы, на лампадку, на астры в вазе, и ему казалось, что он попал в другой мир. Тихий, чистый, настоящий. Где нет косых взглядов, шепотков за спиной и липкого, въедливого страха.
Тамара вернулась быстро, виновато улыбаясь. Подошла к столу, взяла тетрадь и написала:
МАМА ПРОСНУЛАСЬ. Я ДАЛА ЛЕКАРСТВО. ТЫ ПРИХОДИ ЕЩЁ. ПОЖАЛУЙСТА.
Сергей поднялся, надел кепку.
— Приду, — пообещал он просто. И вдруг, не сдержавшись, спросил то, что мучило его весь вечер: — Тебе же тяжело одной. Как ты справляешься? Денег-то хоть хватает?
Тамара покачала головой. Взяла карандаш:
ПЕНСИЯ МАЛЕНЬКАЯ. ОГОРОД КОРМИТ. Я КРУЖЕВА ПЛЕТУ, БАБА НЮРА НА БАЗАР ВОЗИТ. ПРОДАЁТ ПОНЕМНОГУ.
Кружева. Сергей оглянулся и только теперь заметил на спинке стула невесомую, как паутина, накидку, искусно сплетённую из тонких белых ниток. Красота какая...
— Ты это... — он замялся. — Если что надо будет — дров там наколоть, воды принести, крышу подлатать — ты только... ну, ты знаешь где я. Выйди во двор, помаши рукой. Я увижу.
Она кивнула, и глаза её благодарно блеснули. Проводила его до калитки. Ночь уже стояла густая, тёмная, безлунная. Звёзды крупными бриллиантами обсыпали всё небо. Где-то далеко брехали собаки.
Сергей шагнул за калитку, обернулся. Тамара стояла на пороге, тонкая фигурка в сером платке, и махала ему рукой — не прощаясь, а словно удерживая в своём мире ещё немного.
До дома он шёл и не чувствовал под собой ног. В голове было пусто и легко, только в груди разливалось странное, давно забытое тепло. Он думал о её глазах, о её улыбке, о том, как она писала в тетрадке У ТЕБЯ ГЛАЗА ГРУСТНЫЕ. Она видела. Она единственная видела его настоящего.
Подходя к своей хате, он ещё издали заметил чью-то тень на крыльце. Насторожился, замедлил шаг. Тень шевельнулась, и знакомый голос сипло окликнул:
— Серый? Ты, что ль?
Это был дядька Миша, сосед через два дома, мужик грузный, с тяжёлым взглядом исподлобья. Работал когда-то лесником, теперь на пенсии. Сидел на крыльце, курил в темноте.
— Я, — коротко ответил Сергей, подходя. — Чего надо?
Дядька Миша неторопливо поднялся, отряхнул штаны. В темноте не разглядеть лица, но голос звучал недобро.
— А надо, парень, поговорить. Ты это... Ты к Немой-то зачем шастаешь?
Сергей внутренне подобрался, сжал кулаки в карманах куртки.
— Не твоё дело.
— Моё, — дядька Миша шагнул ближе, и Сергей уловил запах перегара. — Она при больной матери, девка безответная, а ты... Ты кто такой? Ты срок тянул. Люди бают, ты на её хату глаз положил, хату отжать хочешь? Или того хуже...
Сергей шагнул вперёд, так что они оказались почти вплотную. Голос его стал тихим и злым:
— Слышь, дядька. Ты про то, чего не знаешь, не болтай. Я к ней не за хатой хожу. И язык свой побереги. Понял?
Дядька Миша, хоть и был крупнее, попятился. Не столько от угрозы, сколько от неожиданной жёсткости в голосе этого тихого, затюканного парня.
— Ты мне не угрожай, — пробормотал он. — Я предупредить пришёл. Тронешь её — убьём. У нас в деревне свои законы.
И, сплюнув под ноги, тяжело зашагал прочь, в темноту.
Сергей стоял у крыльца, глядя ему вслед. Тепло, разлившееся в груди после вечера у Тамары, схлынуло, оставив после себя холодную, злую пустоту. Он не обманывал себя. Дядька Миша — это только первый. Будут другие. И они не отстанут.
Он зашёл в хату, не зажигая света, лёг на кровать поверх одеяла и долго смотрел в чёрный потолок. Перед глазами стояла Тамара — как она махала ему рукой на прощание, как улыбалась, как писала в тетрадке ПРИХОДИ ЕЩЁ.
— Приду, — прошептал он в темноту.
А наутро, едва рассвело, он увидел её. Она стояла у своей калитки и смотрела в сторону его дома. Увидев, что он вышел на крыльцо, она подняла руку и помахала. Просто помахала, как вчера вечером. Мол, я здесь, я помню.
И Сергей, забыв про все угрозы, про дядьку Мишу, про косые взгляды, пошёл к ней. Прямо через дорогу, не оглядываясь. Потому что там, за калиткой, его ждала тишина. Его собственная, немая, но такая понятная любовь.
Продолжение следует ...