В глазах Нины была усталость. Не такая, какая бывает после бессонной ночи или тяжёлого дня. Другая — глубокая, как трещина в фундаменте, которая копилась десятилетиями. Усталость человека, который держал что-то очень тяжёлое так долго, что уже не помнит, как это — не держать...
Голос точно попал в её усталость, как игла в нужное место.
— Нина, — повторила я мягче. — Не верь ему.
Наталья Степановна не сделала мне замечания на этот раз. Только читала — чуть быстрее, чуть напряжённее.
Нина пристально смотрела на меня. Вдруг её лицо изменилось — едва уловимо, словно небо перед тем, как облако двинется. Она снова подняла руку.
Голос отреагировал мгновенно.
— Ты устала, — произнес он без нежности и уговоров. В его словах звучало только давление. Мягкое, настойчивое, как вода, которая медленно, но верно точит камень. — Ты держишь меня семьдесят лет. Семьдесят! А они пришли сегодня утром и думают, что у них все получится за одну ночь. Ты умнее. Ты знаешь, как всё устроено.
Пол снова вздрогнул. Слабо, почти неощутимо.
— Наталья Степановна, — сказала я сквозь зубы, — пол трясётся.
— Знаю, — ответила та между строфами. — Это оно пробует глубину. Проверяет, что под нами.
— И что под нами?
— Фундамент. Земля. И кое-что ещё. — Короткая пауза в чтении, буквально на секунду. — Потом объясню.
Потом. Чудесное слово.
Маруся неожиданно встала. Не резко, не испуганно — она просто поднялась с места, потянулась с безмятежностью, присущей лишь кошкам и людям с чистой совестью, и направилась к окну. Она подошла к подоконнику, запрыгнула на него и устремила взгляд в тёмное стекло, словно искала там ответы на свои вопросы.
В отражении я увидела всю кухню разом: Наталью Степановну с книгой, себя — бледную, с руками, прижатыми к поясу, и Нину, почти прозрачную, но уверенную. Между нами — то, что я не замечала в реальной комнате, но видела в стекле.
Тень. Огромную. Она заполняла весь потолок, растекалась по углам и сгущалась в центре, где стояла Нина.
Я смотрела в окно и думала, что стекло — тоже зеркало. И что Маруся, видимо, знала об этом с самого начала.
— Ты его видишь? — спросила Маруся.
Я чуть не задохнулась от удивления. Маруся произнесла слова. Не мяукнула, не издала странного звука — именно произнесла. Негромко, чуть хрипловато, словно она давно молчала. Но совсем отчётливо.
— Вы слышали? — прошептала я, не поворачиваясь от окна.
— Слышала? — произнесла Наталья Степановна с торжеством в голосе, словно дождавшись того, чего давно ждала. — Продолжай смотреть в окно.
— Кошка только что разговаривала, — сказал я.
— Маша, — строго сказала Наталья Степановна, — у нас тут и сущность на потолке, и прабабка из зеркала, и обряд в разгаре. Кошка заговорила — значит, так надо. Позже поймешь, почему.
— Потом, — согласилась я. — Хорошо.
Маруся молчала. Она просто сидела и смотрела в окно, где тень заполняла весь потолок.
Голос попробовал снова. На этот раз он обратился ко мне:
— Ты видишь меня в отражении, — сказал он. — Это потому, что в реальности я слишком велик для человеческих глаз. Отражение — это уменьшенная и безопасная копия меня. Я позволяю тебе видеть.
— Ты позволяешь, — повторила я.
— Не отвечай, — быстро, почти резко, произнесла Наталья Степановна.
— Я просто повторила, — сказала я, слегка удивившись ее реакции.
— Этого достаточно, — ответила она, словно ставя точку в разговоре.
Голос продолжал звучать спокойно и размеренно, словно лектор, который читает материал уже в сотый раз.
— Та женщина с книгой проводила этот обряд дважды. Оба раза неудачно. Спроси её.
Я не спросила. Но Наталья Степановна, к чести её, не изменила ни ритма, ни тона.
— Девочка, которую ты зовёшь прабабкой, — говорил голос, — держала меня не из-за силы. Я позволял ей. Это был наш уговор. Спроси её.
Нина не шевельнулась.
Но я заметила в стекле — краем глаза, потому что смотрела на тень, — как её фигура немного осветилась. Как будто серебристый свет внутри неё стал ярче в ответ на эти слова.
— Он лжёт, — сказала я. — Не голосу, не Наталье Степановне. Нине. — Если бы это был договор, ты бы ушла, когда захотела. Договоры расторгают. Ты не ушла. Значит, это не договор.
Пауза.
Наталья Степановна тихо, почти шёпотом, между двумя строфами произнесла:
— Хорошо.
Затем пришла мама.
Я знала, что это случится. Наталья Степановна предупреждала меня. Я была готова — насколько возможно подготовиться к встрече с человеком, которого не видела двадцать лет.
Она возникла не в дверях, а в отражении.
В том же стекле, где мелькнула тень на потолке, в левом углу появился знакомый силуэт. Зелёный фланелевый халат, тёмные волосы с сединой и привычка наклонять голову вправо при внимательном взгляде.
Двадцать лет. Двадцать лет я не видела её.
— Машенька, — прошептало отражение. Голос звучал до последней интонации.
Нога сама сделала шаг вперёд. Я почувствовала движение раньше, чем осознала его. Шаг к окну, к отражению.
Маруся повернулась на подоконнике и посмотрела мне прямо в глаза.
Просто посмотрела.
Но этого оказалось достаточно.
Я остановилась.
— Это не она, — произнесла я вслух, обращаясь к себе, к кошке, к комнате. — Моя мама знала об этом доме. Она предостерегала меня. Она бы не позвала меня сюда.
Отражение в стекле медленно трансформировалось — не исчезло, а превратилось во что-то другое. Черты лица размылись, потеряли чёткость, стали неопределёнными, как лицо на старинной выцветшей фотографии.
И исчезли.
Маруся снова взглянула на тень на потолке. Наталья Степановна ответила коротко, словно между строк стихотворения:
— Хорошо. Держись.
То, что произошло дальше, не было страшным. Оно было громким.
Пол вздрогнул ощутимо, как при лёгком землетрясении. С полок в коридоре посыпалось что-то — я не видела, что именно, но звук был отчётлив. Стёкла в окне задрожали.
Наталья Степановна не остановилась.
Нина сделала шаг к центру, туда, где лежала монета, и опустилась на колени. Её движение было не просто смирением или слабостью, а намеренным. Так встают, когда нужны обе руки и полное внимание.
Она накрыла монету, камень и прядь волос ладонями. В тот же миг синее пламя свечи вспыхнуло вверх и на мгновение стало белым.
Тень на потолке дрогнула. Она не исчезла, а сдвинулась, отступив на метр или полтора. Словно невидимая сила тянула её обратно — вниз, туда, откуда она появилась. В комнате раздался звук, который трудно описать. Это было не слово и не крик. Что-то среднее, пронзительно высокое, с вибрацией, отдававшейся в зубах.
— Маша, — голос Натальи Степановны звучал решительно. — Бери красную верёвку. Обвяжи её вокруг запястья и сделай петлю на другом конце. Быстро.
— Зачем?
— Потому что Нина сейчас будет тянуть его вниз, и ей нужна живая рука на этой стороне. Ты будешь якорем. Действуй.
Я нашла красную, тонкую верёвку из баула. Обвязала запястье, как было сказано, сделала петлю на конце. Подошла к Нине и протянула её.
Она посмотрела на мою руку, затем взяла петлю.
Это было странно — её пальцы казались почти прозрачными, но прикосновение было ощутимым. Холодным, лёгким и точным. Она взяла петлю так, словно это был инструмент, которым умела пользоваться.
Верёвка натянулась. Не сильно — словно кто-то лёгкий держал другой конец. Но это ощущение пронзило меня от запястья до плеча, от плеча до спины, от спины до ног, которые плотно прижались к полу.
Якорь.
— Держись, — сказала Нина.
Её голос звучал тихо и немного хрипло, словно она давно не говорила вслух, но отчётливо. В нём не было ни просьбы, ни страха — только спокойная уверенность.
— Держусь, — ответила я.
Наталья Степановна дочитала страницу и перевернула её.
Тень на потолке вздрогнула и медленно поползла вниз.
Маруся открыла глаза, посмотрела туда, куда указывала Нина, и снова закрыла их.
Верёвка на моём запястье натянулась, как струна.
— Это долго? — спросила я сквозь стиснутые зубы.
— Столько, сколько нужно, — ответила Наталья Степановна.
— Отличный ответ, — саркастично заметила я.
Нина, не оборачиваясь, тихо произнесла что-то на языке, который использовала Наталья Степановна. Только одно слово, короткое. Пол под нами снова вздрогнул. А тень на потолке начала уменьшаться.
Тень медленно уменьшалась. Не так, как ожидалось — не стремительно и решительно, а с сопротивлением, словно каждый сантиметр давался с боем.
Верёвка на моём запястье тянула меня. Несильно, но неизменно — как прибой, который то отступает, то возвращается. Нина держала петлю обеими руками — прозрачными, почти незаметными, но твёрдыми. Её губы беззвучно шевелились, произнося что-то, чего я не слышала, но ощущала всем телом, как ощущают низкий звук органа.
Наталья Степановна перевернула ещё одну страницу.
Я стояла.
Это было самым трудным, как я уже говорила. Особенно сейчас, когда верёвка тянула, а тень на потолке — я видела её краем глаза в тёмном стекле — сжималась, но не исчезала. Внутри меня будто боролись два инстинкта: один шептал держись, другой — отпусти, и всё закончится. Голос знал об этом втором инстинкте.
— Больно, — сказал он без злобы, почти сочувственно. — Так и должно быть. Живые не приспособлены к такой нагрузке. Ты держишь мёртвую, стоя на живой земле, и это разрывает.
— Не разрывает, — процедила я сквозь зубы.
— Маша, — предостерегла Наталья Степановна.
— Я просто уточнила, — добавила я.
Голос попал в точку. Запястье болело, но не от верёвки. Боль шла глубже. Казалось, там, где красная нить касалась кожи, тянулось что-то в обе стороны.
Маруся на подоконнике открыла глаза, посмотрела на моё запястье и спрыгнула.
Она подошла ко мне. Встала вплотную, прижалась боком к моей ноге — тёплая, плотная, живая. Боль в запястье утихла. Я не спросила как. Подумаю об этом позже.
Тень сужалась, а голос становился всё злее. Больше не было рассуждений — только грубое давление, словно кулак. Пол дрожал сильнее. Со стены в коридоре упал какой-то стеклянный предмет. Звук разбившегося стекла прозвучал неожиданно обыденно в этой обстановке. Лампочка над плитой мигнула и погасла, оставив нас при свете единственной белой свечи, которая теперь стояла неподвижно.
— Бутыль, — произнесла Наталья Степановна. — Маша, возьми её на полке, слева.
— Не могу отпустить верёвку.
— Левой рукой.
Я потянулась левой рукой и нашла бутыль — тёмную, тяжёлую, запечатанную свежим воском. Взяла её..
— Когда я скажу, — продолжила Наталья Степановна, не отрываясь от чтения, — брось её на пол. В центр. Прямо на монету.
— Она разобьётся?
— Она должна разбиться. В этом и есть смысл.
Тень на потолке вдруг дернулась, словно что-то почувствовала. Пламя свечи качнулось и вернулось на место..
Раздался высокий и протяжный звук, похожий на натянутую струну, готовую лопнуть.
— Нина, — произнесла Наталья Степановна, прерывая чтение. — Держи это.
Нина напряглась на полу. Я почувствовала это через верёвку — как будто кто-то на другом конце натянул канат. Красная нить натянулась до предела.
— Держу, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Маша, — произнесла Наталья Степановна. — Сейчас.
Я бросила бутыль.
Продолжение следует...
Дорогие читатели! Если вам понравился рассказ, пожалуйста, поставьте лайк. Мне, как автору, важно знать, что мои труды находят отклик у читателей. Это очень вдохновляет.
Мне нравится общаться с вами в комментариях 😉
С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
