Чайник закипел, щёлкнул и затих. Нина Сергеевна стояла у плиты, привычно считая ложки заварки - одну в чашку, вторую в чайник, как делала каждое утро последние тридцать лет. За окном апрельское солнце пробивалось сквозь тополиные ветки, ещё голые, но уже набухшие почками. Во дворе было тихо - восемь утра, соседи на работе, дети в школе.
На полу за спиной зашуршало. Каштан - крупный, шоколадно-коричневый кот с белым пятном на груди - прошёл мимо её ног к своей миске и сел. Не мяукал, не тёрся - просто сел и посмотрел янтарными глазами. Ждал.
– Сейчас, сейчас, - Нина достала из шкафа пакет с кормом. - Терпение, Каштан.
Он дёрнул ухом - левым, с надломленным кончиком, таким с детства - и продолжал смотреть. Нина насыпала корм в синюю керамическую миску. Трещинка на краю - тонкая, едва заметная - появилась года два назад, когда миска упала со стола. Нина тогда расстроилась, хотела выбросить, но Каштан продолжал есть из неё, и миска осталась. Привыкли оба.
Кот захрустел кормом, а Нина налила себе чай и села за стол. Квартира - двухкомнатная, второй этаж, окна во двор - была тихой. Телефон лежал на столе рядом с сахарницей. Ни одного пропущенного. Ни одного входящего за вчера. Лёша звонил в воскресенье, три дня назад, разговор занял минуты четыре: как дела, нормально, на работе что, да ничего особенного, ладно мам, созвонимся.
Нина отпила чай. На пенсию она вышла год назад - библиотеку при школе закрыли, сократили ставку. Ей тогда было пятьдесят семь, до пенсионного оставалось восемь месяцев, но школа не стала держать. Оформили по соглашению сторон, дали три оклада, и Нина Сергеевна, тридцать два года стажа, осталась дома. С тех пор дни были одинаковые: утро, чай, уборка, магазин, обед, книга, телевизор, сон. Кот между всеми этими пунктами - как запятые в длинном предложении. Без него предложение рассыпалось бы.
Каштан доел, попил воды и пошёл в комнату. Через минуту Нина услышала мягкий прыжок - это он запрыгнул на подоконник. Любимое место. Садился там каждое утро после еды и смотрел во двор - на голубей, на собак, на детей, когда те появлялись. Мог сидеть часами, только хвостом шевелил - пушистым, длинным, шоколадного цвета.
Нина помыла чашку и его миску, протёрла стол. Заглянула в комнату - Каштан на подоконнике, глаза прищурены, солнце на морде. «Хорошо тебе», - подумала она. Улыбнулась. День впереди был пустой, но утро состоялось.
***
Она проснулась от тишины.
Не от шума, не от будильника - от того, что было слишком тихо. Обычно Каштан будил её: запрыгивал на кровать, ходил по ногам, иногда садился на грудь и смотрел в лицо, пока она не открывала глаза. Сегодня - ничего.
Нина встала, накинула халат. В кухне включила свет - миска на месте, корм с вечера нетронут. Вода тоже. Она позвала:
– Каштан!
Тишина. Обошла кухню, заглянула за холодильник - бывало, забирался. Пусто. Прошла в ванную - пусто. В комнате посмотрела под кровать, за шторы, в шкаф. Открыла балконную дверь - балкон застеклённый, закрытый, кот туда не мог.
Форточка.
Нина остановилась посередине комнаты. Форточка в большой комнате была распахнута - шире, чем она обычно оставляла. Весна, ночи уже тёплые, Нина проветривала на ночь. Второй этаж, под окном - газон, потом тротуар. Для человека - высоко. Для кота - нет.
Она подошла к окну, выглянула. Газон внизу примят - может, от дождя, может, от чего-то ещё. Каштана нигде не было видно.
Нина почувствовала, как холодеют пальцы. Не стала одеваться - накинула куртку поверх халата, сунула ноги в тапочки и выбежала во двор. Апрельское утро было сырое, прохладное, солнце ещё не поднялось над крышами. Она обошла дом, заглядывая под каждую машину, за каждый куст. Звала негромко:
– Каштан... Каштан...
Прошла вдоль подъездов, свернула за угол, обошла детскую площадку, мусорные баки. Ничего. Вернулась к своему окну, посмотрела вверх. Форточка была распахнута - оттуда он и ушёл.
«Может, рядом где-то. Может, сидит в кустах, боится».
Она поднялась домой, оделась по-нормальному и вышла снова.
***
Первые три дня слились в одну длинную прогулку по дворам.
Нина обходила свой двор и соседние, заглядывала в подвальные окошки, звала у каждой вентиляционной решётки. Спрашивала всех, кого встречала. Женщина с коляской - не видела. Старик на скамейке - нет, не припоминаю. Мужчина выгуливал овчарку - нет, извините.
Дворничиха Зинаида, крупная женщина в оранжевой жилетке, подметала тротуар у третьего подъезда.
– Зина, ты кота коричневого не видела? Большой, с белым пятном на груди.
– Не-а, Нин Сергевна, не видала. Да ты не переживай, они весной все гуляют. Погуляет и придёт. У Ковалёвых из первого подъезда кот каждую весну на неделю пропадает, потом является, как ни в чём не бывало.
Нина кивнула. «Но Каштан домашний. Он на улице ни разу не был с тех пор, как я его котёнком взяла».
На второй день она села за компьютер с принтером - старые, остались от учёбы сына. Напечатала объявление: «Пропал кот. Порода - беспородный. Окрас - шоколадно-коричневый с белым пятном на груди. Глаза янтарные. Кончик левого уха надломлен. Кличка Каштан. Просьба позвонить...» Вставила фотографию - единственная нормальная, но качество так себе. Кот на ней получился размытый, но пятно на груди видно. Принтер еле тянул, картридж дышал на ладан, буквы вышли бледные. Нина напечатала тридцать штук.
Дима из соседнего подъезда - мальчишка лет десяти, белобрысый, вечно в какой-то спортивной куртке - увидел, как она расклеивает.
– Тёть Нин, это Каштан потерялся?
– Потерялся, Дим. Если увидишь - скажи мне, ладно?
– Ладно! Я в своём дворе тоже повешу, можно?
Нина дала ему пять листков. Дима убежал, стуча кроссовками по асфальту. Она смотрела ему вслед и думала: хоть кто-то помогает.
К вечеру третьего дня объявления висели на каждом подъезде их дома, на столбах вдоль Садовой улицы, на остановке и на доске у магазина. Нина вернулась домой, разулась в прихожей. Квартира встретила тишиной. Ни шороха, ни мяуканья, ни стука лап по полу. Она прошла на кухню, машинально посмотрела на место, где стояла миска.
Миска была на месте. Корм нетронут. Третий день.
***
Через неделю Нина поняла, что у неё появилась новая привычка.
Она шла по улице и высматривала котов. Любого коричневого кота. Глаз цеплялся за каждое движение у земли - за воробья, за пакет, гонимый ветром, за тень от куста. Но особенно - за котов.
Первый раз это случилось у продуктового на Советской. Она выходила с пакетом, и в переулке мелькнул силуэт - коричневый, крупный. Сердце ударило так, что пришлось остановиться. Нина поставила пакет на землю и пошла в переулок. Кот сидел у мусорного бака. Коричневый, да. Но мелкий, тощий, с полосками на боках и зелёными глазами. Дворовый. Не Каштан.
Нина подобрала пакет и пошла домой. Руки тряслись.
Второй раз - через три дня, во дворе у поликлиники. Коричневый кот лежал на тёплом бетоне, у стены. Крупный. Нина подошла ближе, приседая. Кот поднял голову. Морда широкая, плоская, рыжеватый оттенок. Ни белого пятна, ни янтарных глаз. Чужой. Кот зевнул и отвернулся.
В третий раз она увидела его - то есть, не его - на помойке в соседнем дворе. Это было под вечер, свет уходил, и в сумерках тёмно-коричневый кот показался точной копией Каштана. Нина побежала. Кот испугался, метнулся за баки. Она обошла, нашла его забившимся в угол, присела. Серый. Просто серый, а сумерки обманули.
Нина встала, отряхнула колени. Шла домой и думала: «Так нельзя. Я так с ума сойду. В каждом коте его вижу».
Но остановиться не могла. Глаз цеплялся сам.
***
В конце второй недели Нина позвонила Лёше.
Обычно он звонил сам, по воскресеньям, коротко. Но сегодня была среда, и Нина набрала его номер. Долго не брал. Потом голос - усталый, с шумом на фоне.
– Мам, привет. Я на смене, могу пару минут.
– Лёш, у меня кот пропал. Каштан.
– Как пропал?
– Через форточку ушёл. Ночью. Уже две недели.
Пауза. Шум на заводе - гудение, лязг.
– Мам, ну... Ты же знаешь, коты так делают. Весна. Может, загулял?
– Он домашний, Лёш. Он на улице не был ни разу.
– Ну, тем более - вырвался на волю. Может, ещё придёт.
Нина молчала. Лёша - тридцать два года, высокий, стриженый, в очках, руки рабочие - работал инженером на заводе в Новосибирске. Звонил по обязанности, не по душе. Не потому что не любил - не умел. После смерти отца, двенадцать лет назад, Лёша замкнулся. Ему тогда было двадцать, он учился в институте. Привык справляться сам, привык, что мать тоже справляется. Она и справлялась. Всегда.
– Мам, ну ты послушай, - Лёша заговорил осторожнее, видимо почувствовал что-то в её молчании. - Если он не вернётся... может, возьмёшь другого? В приютах полно. Тебе же нужен кто-то рядом.
Нина закрыла глаза.
«Другого. Как будто можно пойти и заменить. Как лампочку».
– Пока, Лёша.
– Мам, я не то хотел...
– Я знаю. Пока.
Она положила трубку. Стул у стола - тот, на который Каштан запрыгивал после еды, крутился, укладывался - был пуст. Нина посидела на кухне ещё минут двадцать.
В следующие дни Лёша позвонил дважды. Нина отвечала ровно:
– Как дела?
– Нормально.
– На работу не устроилась?
– Нет пока.
– Ладно, мам. Звони, если что.
– Угу.
Про кота он больше не спрашивал. Понял, наверное, что тема закрыта. Или побоялся. Нина не злилась - не на что было. Лёша хотел как лучше. Он всегда хотел как лучше. Просто получалось мимо.
***
Май перевалил за середину, когда Дима прибежал к ней во двор.
Нина сидела на скамейке у подъезда - не ждала, просто сидела, грелась на солнце. Дима подлетел, раскрасневшийся, в той же спортивной куртке.
– Тёть Нин! Тёть Нин, я видел! У гаражей на Парковой - коричневый кот! Большой, точно такой, как на картинке!
Нина встала.
– Когда?
– Вчера! Я с пацанами мимо шёл, а он сидел у крайнего гаража. И тётенька какая-то была рядом, кормила его из пакетика. Такая... полная, волосы рыжие.
– Какая тётенька?
– Не знаю, я её раньше не видел. Она ему корм насыпала, он ел. Я хотел подойти, но пацаны позвали, и мы ушли.
Нина уже шла. Гаражи на Парковой - это пять минут от их дома, через двор, мимо детского сада. Ряд одноэтажных кирпичных гаражей, за ними пустырь. Она почти бежала.
У гаражей было пусто. Тихо, солнце на кирпичных стенах, запах нагретого металла. Нина обошла все ряды, заглядывала в щели, звала. Ничего.
Она вернулась на следующий день. И на следующий. Ходила к гаражам утром и вечером, целую неделю. Один раз видела рыжего кота, который жил тут давно - его все знали. Каштана не было. «Тётенька» тоже не появлялась.
Нина расклеила ещё пять объявлений на гаражах и столбах вокруг.
«Может, Дима ошибся. Может, это был другой кот. Мало ли коричневых котов у гаражей».
***
В начале июня пришла Валентина Фёдоровна - соседка со второго подъезда, ровесница, грузная, с одышкой и добрым лицом. Принесла пирожки с капустой в пластиковом контейнере.
– Нина, я тебя из окна вижу - ходишь вдоль гаражей, как маятник. Полтора месяца прошло.
Нина приняла контейнер, поставила чайник.
– Я знаю, сколько прошло.
– Ниночка, ты себя извела. Посмотри на себя - похудела, круги под глазами. Ты хоть ешь нормально?
– Ем.
– Может, хватит? - Валентина села на стул, тяжело, колени хрустнули. - Я понимаю, это твой кот. Но полтора месяца. Если бы он мог вернуться - вернулся бы сам.
Нина молчала. Чайник закипал, свистел.
– Я не говорю - забудь. Я говорю - отпусти. Для себя. Тебе тут сидеть одной, убиваться...
– Валь, я не убиваюсь.
– Убиваешься. Я вижу.
После чая, когда Валентина ушла, Нина постояла в кухне. Посмотрела на шкаф. Открыла дверцу, достала синюю миску. Трещинка на краю - знакомая, привычная. Нина провела по ней пальцем. Медленно, как проводят по старой фотографии.
Потом убрала миску обратно в шкаф. Глубже, за банки с крупой.
В комнате - у батареи - лежала вязаная подушка. Лежанка Каштана. Нина подошла, посмотрела. Подушка была вмята по форме кота - он спал на ней каждый день, пять лет. Вмятина осталась.
Нина не стала её убирать. Не смогла.
Она позвонила Лёше в воскресенье. Он спросил:
– Как дела?
– Нормально. Всё хорошо.
– Работу не смотрела?
– Нет пока.
Пауза. Лёша хотел спросить что-то ещё - Нина слышала, как он набирает воздух. Но не спросил.
– Ладно, мам. Звони.
– Угу.
Обоим было неловко. Между ними повисло невысказанное - как пустая миска в шкафу. Нина не злилась на сына. Злиться было не на что. Просто что-то надломилось в том разговоре, когда он сказал «возьми другого», и Нина не знала, как это починить. И Лёша не знал. Он чувствовал, что мать отдалилась, но не понимал почему. Про кота спрашивать перестал. Нина и не рассказывала.
***
Лето раскалилось по-настоящему к середине июля.
Нина закрывала форточку. Каждый вечер, перед сном, проверяла - закрыта ли. Раньше всегда оставляла открытой, даже зимой, щёлочку, для свежего воздуха. Теперь - нет. В квартире было душно, она плохо спала, просыпалась в поту, но форточку не открывала. Не могла. Как будто, закрыв форточку, она закрывала ту дыру, через которую ушёл Каштан.
К середине лета объявления давно были сорваны или закрыты новыми листовками. Два звонка по ним за всё время: один ошибся, второй предлагал бесплатного котёнка. Нина вежливо отказала.
Она перестала ходить гулять по вечерам. Раньше выходила «подышать» - на самом деле, высматривала. Теперь сидела дома. Читала - но страницы переворачивались, а в голове ничего не оставалось. Телевизор бубнил фоном с утра до вечера - не ради передач, а ради звука. Без телевизора было слишком тихо.
Иногда, вечерами, Нина садилась в комнате рядом с лежанкой. Не на неё - рядом, на пол, привалившись спиной к стене. Вмятина на подушке разгладилась - не до конца, но почти. Нина сидела и смотрела в окно. За окном - двор, тополя, скамейка, голуби. Без кота всё это выглядело декорацией - красивой, но ненастоящей.
«Три месяца. Если бы мог - вернулся бы». Слова Валентины, как заноза, сидели внутри. Нина не верила им. И верила тоже. Одновременно.
Лёша звонил по воскресеньям. Разговоры стали совсем короткими - три минуты, от силы четыре. «Как дела?» - «Нормально». Пауза. «Ну ладно, мам». Нина иногда думала: «Надо ему рассказать. Про гаражи, про тётеньку, про то, что Валентина говорит». Но не рассказывала. Не хотела снова услышать «возьми другого».
Конец июля. Жара не отпускала.
Однажды вечером - обычный вечер, четверг, ничего особенного - Нина заметила, что дома кончился хлеб. Можно было обойтись, но она решила выйти. Не ради хлеба. Просто стены давили.
Она оделась, взяла пакет и вышла. Магазин был через два двора, пять минут ходьбы. Туда - по Садовой, мимо детского сада, мимо остановки. Нина шла не торопясь, разглядывая асфальт под ногами. В магазине взяла хлеб, молоко и пачку чая. На кассе очередь - две женщины, обсуждали жару. Нина стояла, слушала вполуха.
Вышла, пошла обратно. Обычно ходила той же дорогой, по Садовой. Но сегодня свернула в переулок - напрямик, мимо помойки и мусорных баков. Раньше обходила - там бродячие коты, и она не могла спокойно пройти мимо, всякий раз всматривалась, надеялась, ошибалась. Сегодня пошла. Привыкла. Или устала обходить.
Переулок был узкий, между двумя пятиэтажками. Мусорные баки справа, за ними кусты сирени, уже отцветшей. У крайнего бака сидел кот. Коричневый.
Нина остановилась.
Кот сидел боком к ней, на бетоне, в тени бака. Грязноватый, шерсть местами в репьях. Но не тощий - не скелет. Просто кот, побывавший на улице. Коричневый кот.
Сердце дёрнулось - знакомо, привычно, как все те разы. И так же привычно поднялась защитная стена. «Не он. Опять не он. Хватит уже. Сколько раз за эти три месяца? И всякий раз - одно и то же. Коричневый кот, надежда, разочарование. Хватит».
Нина отвернулась. Сделала шаг. Второй.
«Не оборачивайся. Это не он. Просто бродячий кот у помойки. Иди домой».
Третий шаг.
За спиной - негромкое мяуканье.
Нина замерла. Пальцы сжали ручки пакета.
Ещё раз - тихо, коротко. Не жалобно. Скорее - вопросительно.
А потом - шаги. Мягкие, почти бесшумные, по тёплому асфальту. Ближе. Ещё ближе.
Что-то коснулось её ноги. Правой. Мягко, привычно. Как делал только один кот на свете.
Нина стояла в переулке, с пакетом хлеба и молока, и не оборачивалась.
Неужели нашёлся? И где был все это время?
Узнаете в продолжении истории: