оглавление канала, часть 1-я
Плотная осенняя ночь сгустилась липкой патокой за окном. Ветер завывал, словно бездомный голодный пёс, швыряя остатки влажных жёлтых листьев в окно. Сейчас только тонкое стекло было для меня единственной защитой от вязкой промозглой темноты, сгустившейся снаружи.
Но никакой тоски или грусти у меня этот вид из окна не вызывал. Просто какое-то философское безмыслие, с которым я пялилась на улицу сквозь эту хрупкую защиту.
В печи уютно, в диссонанс унылому вою, трещали дрова. На столе горела розовато-жёлтым огнём керосиновая лампа. Электричества опять не было. Вчера прошёл ураганный ветер и очень неудачно повалил несколько деревьев на линию электропередач. Асфальтовых дорог тут отродясь не бывало, поэтому сейчас добраться до нашей деревни ремонтной бригаде не было никакой возможности.
Я хмыкнула, не удержавшись, вслух. То же мне, ездоки! Возможности у них, видите ли, не было. А как в наши края на охоту или рыбалку ехать — то у них все возможности есть и наше бездорожье им не помеха!
Впрочем, к периодическим отключениям электричества все здесь уже давно привыкли. Поэтому в каждом доме был запас не одной бочки с керосином. Да и свечи я закупала не по несколько штук.
Так что… всё, что нужно для лиричного настроения. Я даже подумывала, не начать ли мне тут стихи писать? Но мысль эта как-то не прижилась. Да и то сказать — какие, на фиг, стихи, когда работы непочатый край!
Хоть большого хозяйства у меня и не водилось, но в деревне без работы не обойтись. Картошку вырастить с капустой надо? Надо. А летом пучок редиски? Обязательно! А окрошку сделать? А какая окрошка без огурчика свежего да укропа? Вот то-то же!
К тому же какое-никакое, а хозяйство у меня всё-таки было: лохматый пёс неизвестной породы ростом с месячного телёнка с поэтичным именем Аргус да старый кот дымчатой масти, доставшийся мне в наследство от бабушки, с дурацким прозвищем Агроном.
Сестрица, правда, попыталась внести свой вклад в его судьбу, предложив переименовать животинку в «Ваську», но я так на неё глянула, что она, опустив очи долу, пробормотала:
— Прости, это я погорячилась…
Дело в том, что мои романтичные родители, не придумав ничего оригинального, назвали меня при рождении Василиса. Но все друзья и близкие (надо полагать, для краткости) стали величать меня Васькой.
Романтичненько, ничего не скажешь!
Правда, я это переварила довольно быстро после замечания, опять же, моей сестрицы Зойки. В очередной раз, когда я страдала в своей комнате по этому поводу, она подошла и презрительно брякнула:
— Скажи спасибо, что какой-нибудь Элеонорой не назвали. А Васька… вполне себе тёплое русское имя.
Я, помнится, тогда даже шмыгать носом перестала, представив, что было бы, если бы… В общем, я предпочла остаться Васькой.
Тем более что, когда после института я пошла на работу, все стали величать меня «Василиса Матвеевна» — почти как былинную Василису Микулишну, которая, судя по легенде, женщиной была мудрой и весьма изобретательной.
Фу ты… Опять меня понесло в какие-то дебри!
Так вот… После смерти бабули нам с Зойкой достался этот дом в наследство. Дом был добротный — в четыре просторных комнаты, с высокой каменной подклетью, хорошим подвалом и участком, на котором, помимо огорода, был разбит неплохой для наших суровых мест сад из районированных сортов яблонь и вишен.
Некоторое время дом стоял бесхозным. В смысле, хозяева-то у него были — мы с сестрой, только вот жить сюда перебираться не спешили.
Зойка работала экономистом в городе в какой-то крупной компании, и деревенская жизнь её никак не манила. Правда, она с теплотой вспоминала летние каникулы, которые мы с ней проводили у бабули, но дальше воспоминаний дело не шло. Так что…
А я закончила институт, и меня взяли на работу в городской лесхоз. Всё вроде бы складывалось неплохо, но как-то вяло, что ли. Утром кофе, на работу, с работы — спать, а утром опять кофе. Немного поглазеть с пятого этажа на людской муравейник, кишащий внизу, — и всё.
Работа была всё больше бумажной, с редкими выездами «в поле». Через три года такой жизни я уже начинала выть волком. Если совсем честно, то стали меня одолевать философские мысли. Были они горькими.
Я что, пришла в этот мир ради ЭТОГО?
И вот тогда-то я и вспомнила про бабулин дом. А почему бы и нет? Собственно, меня можно было назвать «дитя асфальта», так как я выросла в городе. Но романтика леса тянула меня к себе, призывая хлебнуть её по полной программе.
В итоге я перевелась в местное лесничество, где с успехом и трудилась уже второй год.
Сказать, что было невыносимо трудно после города жить в такой глуши, я не могла. Но «романтики» всё же хлебнуть довелось по самое горлышко. Правда, как ни странно, мне такая жизнь пришлась по душе, и в город я не рвалась.
Зойка, которая была старше меня на четыре года, время от времени ворчала, что «загнусь я в девицах», так как «из перспективных женихов здесь были только волки». Но меня это не пугало. Волки так волки.
Я, помню, тогда глянула на себя в зеркало, и мне понравилось то, что я увидела: стройная фигура, довольно высокая, правильные черты лица, карие, с лёгкой прозеленью вокруг зрачка, глаза. Коротко стриженные светло-русые волосы очень эффектно контрастировали с тёмными прямыми бровями и довольно густыми ресницами.
Не Венера Милосская, конечно, но ребята в городе на меня оглядывались. Так что «загнуться», по словам сестрицы, в девицах я не планировала и упрямо верила в свою судьбу. Правда, определённо сказать, где я надеялась её встретить, не могла.
Но, как известно, надежда умирает последней.
По крайней мере, я чувствовала здесь себя живой, а не заведённой механической куклой, подчиняющейся неведомому хозяину. И, преодолевая очередные трудности, чувствовала, как во мне просыпается что-то… В общем, своей нынешней жизнью я была довольна.
Деревня была старой, с большим историческим прошлым. Название носила немного рычащее: Рыкарёво. Почему именно так? Пока я над этим не задумывалась. Рыкарёво так Рыкарёво.
И люди здесь жили под стать: суровые, основательные, почти неулыбчивые, закрытые, будто застёгнутые на все пуговицы. Привыкала я к этому долго. Каюсь, даже плакала тихонько, забившись в угол в своём доме. И мысли у меня в такие моменты были невесёлые, можно сказать, бесприютные.
Но прошло полгода, и я стала лучше понимать их. Была в них какая-то основательность и строгое отношение к жизни. Грань между жизнью и смертью здесь ощущалась острее и ближе.
Не было здесь никаких полутонов, сереньких или голубеньких. Если небо — так синее, трава — зелёная, озёра — глубокие, а лес, как жизнь: суров, но справедлив. Никаких тебе розовых сюси-пуси с бантиками и рюшами. Только «да» или «нет» — и ничего между.
И мне это нравилось.
Я умела неплохо стрелять, спасибо отцу. Не скажу, что как снайпер, но по скачущей в ветвях белке попадала. Это моё умение и позволило приоткрыть маленькую щёлочку понимания мира, в котором я оказалась.
Впрочем, охоты я не любила и пользовалась своим умением только в крайнем случае. Но сам этот факт вызывал уважение местных мужиков и завистливое фырканье баб.
Правда, иногда, как, например, сегодня, нападала на меня не то тоска, не то будоражило душу какое-то предчувствие. Знаете, это как перед дальним путешествием. И вещи уже собраны, и билеты куплены, но до самой поездки ещё не очень близко.
Поэтому чувствуется некоторое томление и маета. Вот-вот, уже совсем скоро, но ещё не сейчас. И это самое «не сейчас» немного нервировало и вносило некоторый диссонанс в моё теперешнее существование.
Погода за окном сильно способствовала подобному состоянию души. Но у меня был Агроном, в печи трещали дрова, а в будке возле крыльца охранял мой покой Аргус.
На этой оптимистичной волне я и оторвалась от созерцания тьмы за окном. Быстро убрав со стола, решила лечь спать. Завтра рано вставать.
Дом был большой. Его ещё строил отец моей бабули, то есть мой прадед Евсей.
Жизнь у моей бабули была непростая. Это, если мягко говорить. Полное имя её было Евдокия, что уже говорило само за себя. Была она статной, волевой и суровой.
Деревенским и в голову не приходило назвать её Дуней. Все звали её Евдоха. И, кажется, немного даже побаивались.
Она рано осиротела и приняла на свои плечи немалое тогда хозяйство. Замуж вышла рано и родила пятерых детей. Мой дед погиб на войне, а первые трое сыновей не дожили и до десяти годков.
В живых остались только последние две дочери — наши с Зойкой матери.
Ну да… Забыла сказать, что Зойка была мне двоюродной сестрой. Если немного пофантазировать, то можно было бы сказать, что нашу семью преследовал рок. Мужчины в ней как-то не приживались.
Да и наши матери ушли из жизни рано. Наша бабуля пережила всех своих детей и покинула этот мир в девяносто шесть лет.
Думаю, она бы с лёгкостью могла прожить и ещё годков двадцать, но… Помню, как она иногда говорила, что устала жить. И что-то её на этом свете держало. Возможно, это были мы с сестрой? Нас она любила безмерно. И я помню, как удивлялась, когда кто-то из деревенских говорил, мол, строга Евдокия. Но для нас нежнее и ласковее человека в жизни не было.
Однажды она, глядя на нас с Зойкой, с большой печалью сказала:
— Не смогла я… Теперь вам придётся нести груз нашей семьи на плечах…
После её кончины я долго ломала голову над этой её фразой. Но так ничего и не придумала, кроме как то, что была у бабули какая-то тайна, разгадать которую нам теперь уже было не под силу.
Некоторое время я ещё сокрушалась по поводу того, что мало расспрашивала бабулю о её прошлом и прошлом нашей семьи. Но со временем как-то успокоилась. Что толку сожалеть о несбыточном?
В общем, спать я отправилась в довольно лиричном настроении, если не сказать хуже. Разные мысли бродили безо всякого порядка и толка у меня в голове.
Я улеглась в свою кровать, предварительно раздёрнув шторки на окне, чтобы любоваться непроглядной теменью, царящей на улице. А вдруг ветер раздует тучи и покажется ясное небо, усыпанное звёздами?
Так, глядя в окошко, я незаметно для себя уснула.
Не могу сказать, что мне снилось что-то приятное. Впрочем, неприятное мне тоже не снилось.
Проснулась я внезапно от заполошного громкого стука в дверь. Если уж совсем честно, то в дверь не стучались, а долбились, уделяя этому занятию немалые силы.
продолжение следует