Элина давно приметила эту девчушку. Малышка слонялась неподалёку от ресторана, то и дело прильнув к просторным витринным окнам. Официантка сразу догадалась, что так манит ребёнка: новогодняя ёлка в центре зала. Гигантское дерево, усыпанное искрящимися лампочками и причудливыми большими игрушками.
А главной фишкой была модель поезда. Ярко-красный паровозик носился по веткам под искусственными рельсами — от подножия к вершине и обратно, не зная устали. Сама Элина, как и все коллеги, поначалу глаз не могла отвести от этой прелести. Идею подкинул хозяин заведения — подсмотрел, видать, за границей и воплотил у нас.
Зрелище и впрямь завораживало. Вот и девчонка с улицы не могла оторваться: то подойдёт к стеклу, то снова вернётся полюбоваться. Элина её отлично понимала — такое не каждый день увидишь.
Девочка сразу выдавала себя с головой: из тех семей, где не всё ладно. Декабрь выдался сурово морозным, а на ней — тонкая китайская куртка на синтепоне, явно не по сезону и не по размеру, с чужого плеча.
Куртка болталась на ней, как на вешалке. На ногах — потрёпанные кроссовки из детского сада, шарф отсутствовал напрочь, а из распахнутого ворота торчала тощая шея. Но главное — глаза. Такие голодные, тоскливые, что сердце надрывало. Элина сама была из деревни, приехала в город учиться в колледже на кондитера, но по специальности не сложилось — вот и вкалывала в ресторане.
У них в Алексеевке таких из неблагополучных семей хватало. Только там все друг друга знали: подкармливали ребятишек, скидывали тёплую одежду по росту, присматривали всем миром. А эта кроха — лет девять-десять не больше — уже который час слонялась в одиночку, никому не нужная, мёрзнущая и голодная.
У Элины от жалости ком в горле встал.
Дома-то сестрёнка Вероничка осталась, ровесница почти. Ужаснуться только — чтоб та по такому морозу шаталась, да ещё с пустым брюхом! Их младшенькую любили, баловали без удержу. А тут — такой же ангелочек, но брошенный, промокший до нитки.
Вон у неё нос уже посинел, вот-вот отвалится. Элина вошла в празднично украшенный зал, чтобы подать заказ гостям, и снова увидела за стеклом знакомую фигурку. Ну и упрямая! Чего не уйдёт домой? На улице-то собачий холод. Стоит, глазеет на ёлку, на паровозик, прорезающий зелёные лапы. Может, о подарках грезит...
Элина обслужила столик и направилась было на кухню, но поймала взгляд девочки. В тех глазах плескалось такое отчаяние — чисто взрослый приговор судьбе, не детское. Официантка не стерпела: решительно шагнула к служебному выходу. Не стала искать своё пальто на вешалке — накинула первое попавшееся.
Через минуту она уже стояла напротив малышки. Девочка уставилась на неё с удивлением и робкой надеждой.
— Привет, — мягко улыбнулась Элина. — Замёрзла, поди?
Девочка неуверенно кивнула.
— Ну, пошли внутрь, погреемся чуток. У тебя нос-то весь синий!
При этих словах малышка машинально потёрла свой курносый нос, словно только что заметила его.
— Тебе надо согреться, чаю попить. У меня на кухне ещё и печенье есть.
— Печенье? — девочка тут же оживилась.
По тому, как вспыхнули её глаза, Элина поняла: ребёнок, похоже, давно толком не ел. Официантка представляла, что управляющий вряд ли одобрит её инициативу — бродяжка на их кухне, это точно не вписывается в правила.
Андрей вообще был начальником строгим, к дисциплине относился щепетильно. Но сейчас он уехал в центральный офис, на какое-то итоговое годовое совещание, которое обычно затягивалось надолго, как в прошлом году.
Значит, к его возвращению девочка успеет уйти — согревшаяся и сытая. Пусть это мелочь на фоне тех холодных и голодных дней, что её ещё ждут, но хотя бы сегодня в её жизни будет чуть больше тепла.
Скоро они уже были на кухне. Коллеги-официанты отнеслись к затее Элины с пониманием, никто не стал возмущаться. Повар тётя Катя и вовсе моментально взяла гостью под своё крыло: поставила перед девочкой тарелку с горячим супом и миску с пышными булочками.
Малышка накинулась на еду, как маленький голодный волчонок. Только шеф-повар Пётр время от времени косился на неё с лёгким неодобрением.
— Ну зачем вы её привели? — проворчал он. — Это же нарушение всех санитарных норм. Сейчас нам тут клопов да блох разведёте.
Элина знала: Пётр пошумит — и успокоится. Дальше ворчания дело не пойдёт, девочку он не выставит и Андрею о ней не доложит. Он вообще добрый, просто образ такой — грозный.
Вон, пока все отвлеклись, он специально для малышки поджарил яичницу в форме сердечка и украшал её овощами, стараясь сделать тарелку нарядной.
— Тебя как зовут, милая? — спросила тётя Катя, присаживаясь рядом, когда девочка уже чуть утолила первый голод и стала есть спокойнее, неторопливо, смакуя каждый кусочек.
— Даня!
— Даня? — переспросила Элина, удивившись.
— Даня — это сокращённо, а полностью Даниэла, — важно пояснила девочка.
Тётя Катя и Элина переглянулись: для беспризорницы имя и правда необычное.
— Красивое имя, — наконец сказала Элина.
— Да, все так говорят, — довольно улыбнулась маленькая Даня.
Красивое имя… Единственное по-настоящему хорошее, что мать смогла дать своей очередной дочери. Александра, мама девочки, и сама толком не понимала, откуда оно вдруг всплыло в памяти. Может, услышала когда-то в сериале, а может, вычитала в старой книге.
В своё время Александра зачитывалась бульварными романами и мечтала о такой же жизни, как у героинь: яркой, с любящим и заботливым мужчиной рядом. Но с мужчинами у неё всё раз за разом шло наперекосяк.
Жизнь хорошенько потрепала Александру. В шестнадцать она сбежала из дома почти без раздумий и без особой тоски по «родному углу» — какому дому там было быть.
Росла в деревне, в перекошенной старой избёнке, под присмотром дряхлой бабки, которая, похоже, даже роднёй ей не приходилась. Говорили, что когда-то внук старухи привёл к ней беременную невесту, и та родила девочку — Александру. А уж от него ли был ребёнок, этого, кажется, и сама мать Александры не знала.
Потом молодые, напившись, угорели в бане, и опеку над новорождённой оформила именно эта прабабка — как болтали в селе, из-за детских пособий. Может, так, а может, и нет, но воспитывать девочку она особенно не старалась. Между ними так и не сложилось ни тепла, ни близости.
Поэтому, когда юную Александру позвал с собой дальнобойщик Степан, она согласилась, не колеблясь. В родной деревне её ничего не держало, казалось, вот-вот начнётся другая, лучшая жизнь. Тем более Степан был в неё по-настоящему влюблён.
Со Степаном Александра прожила четыре года в его крохотной хрущёвке. Официально они так и не расписались, зато успели стать родителями двоих погодков — дочки Любы и сына Стёпки.
Степан вскоре нашёл себе новую пассию, и Александра в один момент лишилась всего, что уже казалось ей твёрдой опорой: и мужчины, и его зарплаты, и крыши над головой. Осталась ни с чем — без жилья и денег, с двумя малышами на руках. Потом она прицепилась к другому мужчине, постарше Степана. От него у неё тоже родились дети, но этот ухажёр вскоре умер, а его родственники быстро выставили «нахлебницу» с детьми из квартиры.
И снова Александра оказалась одна. Только теперь уже с пятью ребятишками, которых надо кормить, одевать, лечить, укладывать спать. Жизнь превратилась в бесконечный забег без финиша.
Она кочевала то к подругам, то к очередным мужчинам, время от времени пыталась устроиться работать. Особых навыков не было, но тряпку в руках держать умела, а уборщицы требовались почти везде. Вот только работать мешали вечные беременности, груднички и всё крепнущая тяга Александры к бутылке.
Только после выпитого она чувствовала себя хоть как-то живой: проблемы как будто отодвигались в сторону, мир чуть светлел, а в трезвом состоянии выдерживать реальность она уже не могла — слишком тяжёлой и уродливой та казалась.
Именно в такой семье появилась на свет Даня. К тому моменту мать уже обзавелась собственным жильём. В один из редких периодов трезвости Александра дошла до органов опеки, до администрации, даже журналистам рассказала о своей трудной судьбе: мол, одна, без мужа, с кучей детей, работы нормальной нет.
Её пожалели, поддержали и в итоге выделили трёхкомнатную квартиру. Да, с убитым ремонтом, да, в неблагополучном районе, но для Александры это было счастьем — свой угол.
Поначалу она будто взялась за ум: устроилась дворником в ТСЖ, строила планы — сделать ремонт, сменить старые рамы на пластиковые, переклеить обои. Но всё это оказалось слишком тяжёлой ношей. Она была привычна решать свои беды по-другому — через стакан. Так что недолгий рывок в «нормальную» жизнь быстро закончился, и Александра вернулась к привычной обывательской трясине.
В итоге десять её детей теперь теснились в трёшке. Жили впроголодь, одевались в обноски, что доставались от соседей или выдавались в Центре соцобслуживания.
Даня другой жизни не знала. Да, она понимала, что где-то живут иначе — это было видно по одноклассникам, по детям из двора. Но для неё самой нормой были теснота и вечный голод. Она привыкла, что старшие всегда нянчатся с младшими, что по-настоящему наесться удаётся редко, и потому при любой возможности старалась «запастись» едой впрок.
Даня знала: на людях нужно изображать благополучие, стараться быть похожей на «обычных» детей. Иначе могут прийти и забрать их всех в детский дом. А это, по словам матери, была уже настоящая беда. Мать часто пугала детей интернатом, рассказывала, как там воспитанников бьют и унижают. Дома, говорила она, у них полная воля, и за это надо держаться.
Даня и держалась. Она жутко боялась детдома, любила мать, любила братьев и сестёр. Да, они жили бедно, часто голодали, ходили в старьё. Но никто из взрослых их не бил и не оскорблял, да и гостей, пока Александра была вменяемой, детям трогать не позволяла.
Гости в доме появлялись часто. Обычно заявлялись под вечер, запирались в кухне и кутёж тянулся до утра: то смех, то мат, то грохот посуды. Даня не любила эти посиделки. После них мама могла весь день проспать, иногда громко храпела, а иногда лежала так тихо, что девочке становилось страшно — она подкрадывалась, чтобы убедиться, дышит ли.
Несмотря ни на что, по отношению к детям Александра оставалась доброй. Обнимала малышей, приговаривала, что ради них на всё пойдёт, что всё для них сделает. Правда, за словами редко следовали дела, но для Дани это было не так важно.
Она всё равно любила свою мать, считала её самой доброй и красивой, верила, что однажды мама найдёт хорошую работу и бросит пить.
продолжение