Утро двадцать восьмого декабря началось для Прасковьи Никитичны задолго до рассвета
Она не спала всю ночь. Ворочалась, смотрела в потолок, вставала пить воду, снова ложилась. Мысли крутились в голове: «Не проспать бы. Не опоздать бы. Всё ли взяла?»
В пять утра она поднялась окончательно. Умылась холодной водой, оделась в самое тёплое — валенки, шубу, пуховый платок поверх шапки. Посмотрела в зеркало:
— Ну, Паша, с Богом.
Фотографию Петровича сунула во внутренний карман, поближе к сердцу. Чемодан был тяжёлым — пирожки, варёная картошка, солёные огурцы, сало, две маленькие баночки варенья, распашонки для правнучки, вязаные носки для Маши.
Она вышла из подъезда. Мороз ударил в лицо. Фонари ещё горели, снег скрипел под ногами. До вокзала идти минут двадцать. Она тащила чемодан по сугробам, останавливалась каждые пять минут перевести дух.
— Ничего, ничего, — бормотала она. — Главное — дойти.
На вокзале было пусто. Несколько человек сидели на скамейках, кутаясь в шарфы. Кассирша, та самая, что продавала ей билет, увидела её и помахала рукой.
— Бабушка! Счастливого пути! — крикнула она через стекло.
— Спасибо, дочка! — отозвалась Прасковья Никитична.
Она вышла на перрон. Поезд уже стоял — длинный, зелёный, с табличкой «Москва» на первом вагоне.
— Семнадцатый вагон, семнадцатый, — шептала она, проходя вдоль состава.
Проводница — молодая, лет тридцати, с усталым, но добрым лицом — увидела старушку с чемоданом и сразу подошла:
— Бабушка, давайте помогу. Ваше купе?
— Семнадцатое, — протянула билет Прасковья Никитична трясущимися руками.
— Пойдёмте.
Она подсадила Прасковью Никитичну на ступеньку, помогла подняться, занесла чемодан. В вагоне было тепло, пахло углём, чаем и дорогой. Узкий коридор, маленькие купе.
Проводница открыла дверь:
— Вот ваше место, нижнее. Располагайтесь.
Прасковья Никитична заглянула внутрь.
На верхней полке, свесив ноги в носках, сидел молодой парень в военной форме. Солдат. Он увидел бабушку и мгновенно спрыгнул вниз.
— Здравия желаю! — отчеканил он.
Прасковья Никитична опешила:
— Здравствуй, сынок. Ты чего так официально?
— Привычка, — улыбнулся солдат, и лицо его сразу стало простым, мальчишеским. — Домой еду, дембель. Три дня на дорогу — и я на гражданке. Серёга меня зовут.
— Поздравляю, Серёжа. Мать, небось, заждалась?
Серёжа потупился:
— Нет у меня матери, бабушка. Умерла, когда я в армию уходил. К тётке еду.
У Прасковьи Никитичны сердце сжалось:
— Сиротка ты... Ничего, жизнь длинная. Ещё своё счастье найдёшь.
В это время в купе зашли ещё двое — женщина с девочкой лет восьми. Женщина молодая, симпатичная, с усталыми глазами. Девочка — в яркой шапке с помпоном, с большими любопытными глазами.
— Здравствуйте! — улыбнулась женщина. — Я Марина, это дочка Аня. Едем к мужу.
— Прасковья Никитична, — представилась бабушка. — Можно просто баба Паша.
— А я Серёжа, — сказал солдат.
Аня подошла к Прасковье Никитичне:
— Бабушка, а вы старая?
— Аня! — одёрнула Марина.
— Ничего, — засмеялась Прасковья Никитична. — Старая, деточка. Восемьдесят девять лет.
— Ого! — Аня округлила глаза. — А вы куда едете?
— К внучке.
— А где внучка?
— В Москве.
— И мы в Москву! — обрадовалась Аня. — К папе.
Поезд дёрнулся и медленно поплыл. За окном поплыл перрон, здание вокзала, редкие провожающие. Прасковья Никитична прильнула к стеклу, глядя на удаляющийся городок.
— Прощай, родина, — прошептала она.
— Бабушка, вы чего? — спросила Аня.
— Ничего, милая. Прощаюсь.
---
Час в дороге пролетел незаметно.
Марина достала бутерброды, разложила на столике:
— Угощайтесь, домашние.
— Спасибо, дочка, — поблагодарила бабушка. — Я потом, со своим.
Она полезла в сумку и достала большой свёрток с пирожками. Тёплый, домашний запах разнёсся по всему купе.
— Ой, пирожки! — закричала Аня.
— Бери, деточка, — протянула ей бабушка.
Аня впилась зубами в пирожок:
— Мама, вкусно!
Прасковья Никитична заметила, что Серёжа сидит на своей полке, отвернувшись к окну, и ничего не ест.
— Серёжа, а ты чего? Спускайся.
— Я не голодный, — буркнул он, но живот предательски заурчал.
Марина усмехнулась:
— Слышали? Не голодный он. Давай, солдат, спускайся. У нас много.
Серёжа покраснел:
— Стыдно. Не взял ничего. Думал, в поезде куплю, а деньги почти все на билет ушли.
Прасковья Никитична встала, подошла к его полке:
— Слазь, сынок. Нечего стыдиться. В дороге все свои.
Серёжа спрыгнул. Бабушка наложила ему полную тарелку: пирожки, картошку, огурцы, сало.
— Ешь, — сказала она. — Сил набирайся. Трое суток ехать.
Серёжа смотрел и не верил:
— Спасибо, бабушка. Век не забуду.
— Ешь давай.
---
День тянулся неспешно.
Разговаривали, знакомились ближе. Марина рассказывала про мужа, который работает вахтовым методом и очень скучает. Серёжа — про армию, про дальний гарнизон, про друзей. Прасковья Никитична — про детский сад, про своих малышей, про то, как они смешно говорят.
Аня не отходила от бабушки:
— Баба Паша, а сказки знаете?
— Знаю, деточка. Много сказок знаю.
— А расскажете?
И Прасковья Никитична рассказывала сказки — те, что сама в детстве слышала, те, что детям в садике читала. Аня слушала, раскрыв рот.
Вечером пили чай. Проводница принесла кипяток. Заварили заварку, достали сушки, печенье. Сидели все вместе, глядя, как за окном темнеет, как проплывают огоньки редких станций.
— Хорошо-то как, — вздохнула Прасковья Никитична. — Тепло, уютно, свои люди рядом. Прямо как дома.
— Баба Паша, — спросил Серёжа. — А расскажите про свою жизнь. Про мужа.
— Про Петровича?
— Про него.
И она рассказывала. Про войну, когда девчонкой была. Про голод. Про то, как встретила Петровича на танцах, как он за ней ухаживал — цветы воровал из чужих палисадников, потому что денег не было. Как поженились, как детей растили. Как он умер — за чаем, прямо на кухне.
Марина вытирала слёзы. Серёжа слушал, не шевелясь. Аня прижалась к бабушке:
— Не плачьте, баба Паша.
— Я не плачу, деточка. Я вспоминаю.
Наступила ночь. Уложили Аню спать. Марина забралась на свою полку. Серёжа — на свою.
Прасковья Никитична лежала внизу, слушала стук колёс и думала о том, что ждёт её впереди.
— Завтра второй день, — шептала она. — Послезавтра — Москва.
---
Утро второго дня.
Проснулись, позавтракали остатками. Серёжа уже не стеснялся, сам просил:
— Баба Паша, а можно ещё пирожок?
— Бери, сынок.
Аня рисовала картинки и дарила их бабушке. На одном был поезд, на другом — ёлка, на третьем — они все вместе: баба Паша, Серёжа, мама и она.
— Это вам на память, — говорила Аня.
— Спасибо, родная, — прятала рисунки Прасковья Никитична. — Век не забуду.
Играли в города, в слова, просто разговаривали. Марина рассказывала, как познакомилась с мужем. Серёжа — как мечтает устроиться на работу. Прасковья Никитична — про Машу, про то, как она маленькая была.
— А она обрадуется, что вы едете? — спросила Аня.
— Не знаю, деточка. Я сюрприз хочу сделать. Не сказала ей.
— Обрадуется, — уверенно сказала Аня. — Бабушек все любят.
К вечеру второго дня запасы еды почти кончились.
— Ничего, — сказала бабушка. — Завтра к вечеру доедем.
Ночью она опять не спала. Смотрела в темноту, слушала колёса, думала о Москве.
— Петрович, — шептала она. — Ты там смотри за мной. Не дай пропасть.
---
Утро третьего дня.
Поезд мчался вперёд. За окном мелькали станции, города, деревни. Все засобирались, начали укладывать вещи.
— Сегодня к вечеру Москва, — сказала Марина.
Аня прилипла к окну:
— Баба Паша, а вы не боитесь?
— Боюсь, деточка. Очень боюсь.
— А вы держите зайца крепче, — Аня сунула ей в руки маленького игрушечного зайца. — Он волшебный. Я его с рождения люблю, он всё плохое отгоняет. Возьмите.
— Анечка, — растерялась бабушка. — Это же твой любимый.
— А он теперь ваш, — твёрдо сказала девочка. — Он вас сбережёт.
— Спасибо, родная, — обняла её Прасковья Никитична. — Век не забуду.
Серёжа подсел к бабушке:
— Баба Паша, а можно я вам письмо напишу? Когда устроюсь?
— Можно, сынок. Я адрес оставлю.
— И я напишу! — закричала Аня.
— Пишите, родные. Буду ждать.
Поезд бежал вперёд, унося их всё дальше.
А Прасковья Никитична сжимала в руках зайца и думала о том, что ждёт её в конце пути.
До Москвы оставались сутки.
---
Ночь третьего дня в поезде выдалась беспокойной.
Прасковья Никитична проснулась от того, что состав вдруг дёрнулся и остановился. За окном было темно, только редкие фонари освещали пустой перрон. Какая-то станция, названия не разобрать — всё в снегу и предутреннем тумане.
Она приподнялась на локте, прислушалась. Поезд не двигался. Где-то в коридоре разговаривали проводницы, слышался лязг металла — видимо, сцепщики что-то проверяли.
— Баба Паша, вы чего не спите? — сонно спросила Аня с верхней полки.
— Да вот, деточка, остановились. Не пойму, где мы.
— Стоянка, наверное, — пробормотала Аня и снова завернулась в одеяло.
Прасковья Никитична легла, но сон не шёл. Смотрела в потолок, слушала тишину. Редко когда поезд так надолго останавливается — обычно на больших станциях. Может, Вологда? Или что-то побольше?
Она задремала, но ненадолго.
— Бабушка! — разбудил её голос проводницы. — Вставайте, если хотите выйти. Стоянка сорок минут, станция большая. Можете размяться, купить чего.
Прасковья Никитична открыла глаза. За окном уже светало. На перроне горели фонари, стояли киоски, ходили люди. Красивое здание вокзала вдалеке — видно, не простая станция.
Она села, накинула платок. В купе уже проснулись. Марина умывалась, Серёжа свесился с полки.
— Баба Паша, выходите? — спросил он.
— А чего не выйти? — кряхтя, поднялась бабушка. — Ноги размять, воздухом подышать. В вагоне-то душно.
Она оделась потеплее — пальто, платок, варежки. Проверила карманы: билет на месте, деньги, бумажка с адресом внучки — всё при ней.
— Я с вами, баба Паша, — спрыгнул Серёжа, натягивая шинель.
— И мы, и мы! — закричала Аня, дёргая маму за руку. — Мама, пойдём!
Марина вздохнула, но тоже стала одеваться.
Вчетвером они вышли на перрон. Мороз ударил в лицо, захватило дыхание. Прасковья Никитична зажмурилась, потом открыла глаза и огляделась.
Красивая станция. Старинное здание вокзала с колоннами, ухоженный перрон, чисто убранный снег. Киоски — с сувенирами, с едой, с газетами. И люди — кто-то бежит за пирожками, кто-то фотографирует вокзал, кто-то просто прогуливается.
— Красиво тут, — сказала Прасковья Никитична.
— Это Вологда, баба Паша, — ответил Серёжа. — Я в армию через неё ехал, запомнил.
— Вологда, — повторила бабушка. — Значит, полпути проехали.
Аня уже бежала к киоску с игрушками. Марина пошла за ней. Серёжа закурил, отошёл в сторону.
А Прасковья Никитична вдруг остановилась как вкопанная.
Газеты.
В киоске, чуть поодаль, висели яркие обложки — "Телесемь", "7 дней", "Антенна". И она вспомнила: Маша, внучка, всегда любила листать программу телепередач. Ещё маленькой, когда жила у неё, просила: "Баба, купи газету, отметим, что смотреть". И они вместе отмечали фломастером интересные фильмы.
— Господи, — прошептала Прасковья Никитична. — Как же я забыла? Надо купить.
Она посмотрела на часы. Стоянка сорок минут. Времени полно. Успеет.
— Серёжа! — крикнула она. — Я к киоску, газету куплю!
— Идите, баба Паша, — махнул рукой Серёжа. — Я тут постою, покуро.
Она заспешила к киоску. Шла быстро, насколько позволяли старые ноги. Чемодан оставила в купе — взяла только сумку с документами.
В киоске продавщица — полная румяная женщина — приветливо улыбнулась:
— Чего желаете, бабушка?
— Дочка, у вас газеты есть? — спросила Прасковья Никитична, роясь в кошельке.
— Есть, родимая. Вон на витрине.
Прасковья Никитична долго рассматривала. "Телесемь", "Антенна", "7 дней", "Комсомолка". Глаза разбегались.
— А какая лучше? — спросила она. — Чтобы программа на все каналы?
— Да все с программой, — усмехнулась продавщица. — "7 дней" берите, там крупный шрифт, читать удобно.
— Давайте "7 дней", — согласилась бабушка.
Продавщица протянула газету, назвала цену. Прасковья Никитична отсчитала деньги — долго, внимательно, несколько раз перепроверяя. Продавщица ждала терпеливо, не торопила.
— Сдачу не забудьте, бабушка, — сказала она, протягивая монетки.
— Спасибо, дочка, спасибо, — закивала Прасковья Никитична, пряча газету в сумку.
Она обернулась, сияющая, хотела показать покупку... и замерла.
Серёжи на месте не было. И Марины с Аней тоже. А по перрону бежали люди — кто с пирожками, кто с газетами, кто просто возвращаясь с прогулки. И проводницы стояли у вагонов, поглядывая на часы.
Поезд стоял на месте. Но казалось, что вот-вот тронется.
Прасковья Никитична посмотрела на свои часы — старые, механические, с потрескавшимся стеклом. И похолодела.
Стрелки показывали, что прошло уже сорок пять минут.
— Господи! — выдохнула она.
И побежала.
Она бежала по перрону так, как не бегала, наверное, никогда в жизни. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, сумка била по боку, газета вываливалась, но она её прижимала локтем. Бежала, не видя ничего перед собой, только зелёные вагоны вдалеке.
— Постойте! — кричала она. — Подождите! Я здесь!
Люди шарахались в стороны, кто-то кричал вслед, кто-то пытался остановить — она не слышала.
Семнадцатый вагон был далеко, в самом конце состава. Она бежала вдоль поезда, считая вагоны: двадцать третий, двадцать второй, двадцать первый... Сердце выпрыгивало из груди, в боку кололо, в глазах темнело.
— Баба Паша!
Она увидела Серёжу. Он стоял на подножке их вагона и отчаянно махал руками. Рядом с ним — проводница, которая что-то кричала машинисту.
— Быстрее, баба Паша! — орал Серёжа. — Бегите!
Поезд дёрнулся.
Прасковья Никитична споткнулась, упала на колено, но тут же вскочила. Боль прострелила ногу, но она не чувствовала — бежала дальше.
— Давай руку! — Серёжа спрыгнул с подножки на ходу, пробежал несколько шагов навстречу, схватил её за руку и рванул к вагону.
Проводница подхватила её с другой стороны. Вдвоём они втащили бабушку на подножку.
Поезд набирал ход.
Прасковья Никитична стояла в тамбуре, трясущаяся, бледная, мокрая от пота и снега, и не могла вымолвить ни слова. Ноги подкашивались, сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.
— Бабушка! — проводница смотрела на неё круглыми глазами. — Вы с ума сошли! Я чуть стоп-кран не сорвала! Вас бы на станции оставили!
— Газета, — прошептала Прасковья Никитична. — Я газету купила.
Проводница выдохнула, покачала головой:
— Из-за газеты чуть жизнь не потеряли!
— Для внучки, — выдохнула бабушка и вдруг разрыдалась.
Она плакала навзрыд, как маленькая, уткнувшись в свою сумку. Серёжа обнял её, прижал к себе:
— Баба Паша, тихо, тихо... Всё хорошо. Вы здесь, вы в поезде.
— Я дура старая, — всхлипывала она. — Всех перепугала. И сама чуть не пропала.
— Главное — успели, — успокаивал Серёжа. — Пойдёмте в купе, чаю выпьете.
Он взял её под руку, и они пошли по коридору. В купе их уже ждали — Марина и Аня сидели бледные, испуганные.
— Баба Паша! — закричала Аня и бросилась ей на шею. — Я думала, вы пропали! Мы вас везде искали!
— Не пропала, деточка, — улыбнулась бабушка сквозь слёзы. — Вот, газету купила.
Она достала из сумки мятую, чуть порванную газету и показала всем.
Марина всплеснула руками:
— Из-за газеты чуть жизнь не потеряли!
— Зато теперь у внучки будет программа, — сказала Прасковья Никитична и улыбнулась.
Все смотрели на неё и не знали, то ли плакать, то ли смеяться.
— Садитесь, баба Паша, — Марина подвинулась на полке. — Серёжа, сходи за чаем. Проводница обещала дать.
Серёжа убежал. Аня прижалась к бабушке, гладила её по руке:
— Баба Паша, вы больше так не делайте. Я испугалась.
— Не буду, деточка, не буду, — пообещала Прасковья Никитична. — Век воли не давала, а тут дала — и сразу чуть не пропала.
Серёжа принёс чай — горячий, крепкий, в большом стакане с подстаканником. Прасковья Никитична пила маленькими глотками и постепенно приходила в себя.
— Коленку разбили? — спросила Марина, заметив, что бабушка морщится.
— Упала, когда бежала, — призналась та. — Больно, но терпимо.
Марина достала аптечку, обработала ссадину, заклеила пластырем.
— Ничего страшного, — сказала она. — До свадьбы заживёт.
— Какая свадьба, — вздохнула Прасковья Никитична. — Мне бы до внучки добраться.
— Доберётесь, — уверенно сказала Аня. — Вы смелая. За газетой вон как бегали.
Все засмеялись, и напряжение отпустило.
---
До вечера Прасковья Никитична отлёживалась на своей полке. Ныло колено, гудела спина, но на душе было легко. Она сжимала в руках ту самую газету и думала о Маше.
— Увидит — обрадуется, — шептала она. — Мы всегда вместе программу смотрели. Она фильмы любила, а я сериалы.
— Баба Паша, — позвал Серёжа. — А можно я газету посмотрю?
— Смотри, сынок, — протянула она.
Серёжа долго листал, разглядывал картинки, потом вернул:
— Хорошая газета. Толстая.
— Программа на все каналы, — с гордостью сказала бабушка. — Внучка довольна будет.
К вечеру колено почти перестало болеть. Прасковья Никитична сидела у окна, смотрела на проплывающие огни и думала о своём.
— Баба Паша, — подсела к ней Марина. — А расскажите про внучку. Про Машу.
— А что рассказывать? — улыбнулась бабушка. — Маленькая была, вся в меня. Тоже добрая, заботливая. Когда мать у неё умерла, она ко мне переехала. Я её и вырастила.
— Тяжело было?
— Да что ты, дочка. Легко. Она ребёнок хороший была, не капризная. Училась хорошо, по дому помогала. А потом выросла, в Москву уехала, замуж вышла.
— Скучаете?
— Скучаю, — вздохнула Прасковья Никитична. — Очень скучаю. Но что поделать? У них своя жизнь.
— А она вас любит?
— Любит, — уверенно сказала бабушка. — По голосу слышу, когда звонит. Голос такой тёплый, ласковый.
— Значит, обрадуется, когда увидит.
— Дай Бог.
Ночь прошла спокойно. Прасковья Никитична спала крепко, без снов — сказалась пережитая встряска.
---
Утром четвёртого дня проводница объявила:
— Через шесть часов Москва. Готовьте вещи.
В купе засуетились. Аня прилипла к окну, пытаясь разглядеть первые признаки большого города. Серёжа помогал бабушке собирать вещи.
— Баба Паша, вы газету не забудьте, — напомнил он.
— Не забуду, сынок, — улыбнулась она. — Из-за неё чуть не пропала, теперь уж точно не забуду.
— И зайца не забудьте, — добавила Аня.
— И зайца не забуду. Он мой талисман теперь.
Они сидели в купе, такие уже родные друг другу, и молчали. Каждый думал о своём.
— Баба Паша, — вдруг сказал Серёжа. — А можно я вам письмо напишу? Ну, когда устроюсь, когда всё наладится?
— Можно, сынок, — растрогалась бабушка. — Я адрес оставлю.
— И я напишу! — закричала Аня. — С рисунками!
— Пишите, родные. Буду ждать.
Поезд замедлял ход. За окном поплыли пригороды — дома, заводы, мосты. Прасковья Никитична смотрела на них и крестилась.
— Господи, спаси и сохрани.
Поезд остановился.
— Москва! Ярославский вокзал! — объявила проводница. — Прибыли!
Все встали, засуетились. Серёжа взял бабушкин чемодан. Марина взяла Аню за руку. Они вышли в коридор, потом на перрон.
— Ну, прощайте, — сказала Прасковья Никитична. — Спасибо вам за всё. Вы мне как родные стали.
— Баба Паша, — Аня обняла её крепко-крепко. — Вы только не теряйтесь там. Держите зайца крепче.
— Буду, деточка, буду.
Серёжа обнял её, поцеловал в щёку:
— Счастливо, баба Паша. Пусть внучка встречает.
Марина вытерла слёзы:
— Храни вас Бог.
Они ушли — Марина с Аней к одному выходу, Серёжа к другому. А Прасковья Никитична осталась одна на перроне Ярославского вокзала.
Она стояла и смотрела на огромный зал, на толпы людей, на высоченные потолки, на бегущие табло. И чувствовала, как сердце уходит в пятки.
— Петрович, — прошептала она. — Я в Москве.
Москва встретила её гулом, шумом и тысячами чужих лиц
Начало по ссылке ниже, продолжение ниже
3 часть