— Вика, ну как ты можешь? Это же мама. Она нам жизнь дала. Кто, если не мы?
Надя сказала это устало, почти без сил. На фоне у неё кто-то кашлянул, потом брякнула ложка о кружку. Я и так знала, что она сейчас у матери: там вечно то таблетки на столе, то градусник под подушкой, то очередной вызов врача.
Я стояла у окна с телефоном в руке, на подоконнике лежали ключи от машины, детская резинка для волос и чек из аптеки — я как раз дочери сироп покупала. И меня, взрослую бабу под сорок, вдруг снова отбросило в мои девять лет. Туда, где меня однажды аккуратно вынесли из маминой жизни, как старый стул на лестничную площадку: вроде и не сломанный, но дома уже мешает.
— Могу, Надя. Очень даже могу, — сказала я. — Потому что для тебя она мама. А для меня — женщина, которая родила меня и быстро поняла, что я ей неудобна.
— Ты опять…
— Не опять, а снова. Просто ты всё ещё хочешь сделать из меня хорошую старшую дочь.
Надя замолчала. Я знала этот её вздох. Сейчас снова начнёт: “ты не понимаешь”, “она многое пережила”, “она была молодая”. Будто молодость — это индульгенция на всё.
— Вик, мне тяжело одной, — тихо сказала сестра. — Я с работы бегом к ней, потом домой, дети, муж уже косится. Она совсем сдала.
И вот тут мне стало жалко Надю. Не мать. Надю.
С ней у меня никогда не было войны. Наоборот. Из всей той семейки она оказалась единственным человеком, которого мне хотелось обнять, а не забыть.
Но помогать матери я всё равно не собиралась.
Я, знаете ли, долго не могла это вслух произнести. Всё казалось, что это некрасиво, жестоко, что так не говорят. Нас же как учили? Мать — святое. Какой бы ни была, терпи, прощай, не осуждай. Только вот легче от этих красивых слов всегда почему-то не детям, а тем взрослым, которые перед ними виноваты.
* * * * *
Мне было семь, когда мать сказала:
— После лета поживёшь у дедушки с бабушкой. Так будет лучше.
Я тогда стояла в коридоре с ранцем, в новых сандалиях, и не сразу даже поняла смысл. Решила, что на выходные. Или на неделю.
— А потом?
— Потом видно будет.
— А ты?
— Что я?
— Ты со мной поедешь?
— Господи, Вика, отстань! Не забивай мне голову!
До этого у нас была обычная семья. Не идеальная, нет. Родители ссорились. Отец молчал больше, чем говорил. Мать заводилась с пол-оборота. Но были и хорошие дни. Я до сих пор помню один — лето, парк, папа купил мне мороженое в стаканчике, мать смеялась, я шла между ними и думала, что так будет всегда.
Детская память вообще коварная. Она может один солнечный день сохранить так ярко, будто всё детство было таким. А потом долго не даёт признать, что хорошего было куда меньше, чем хотелось бы.
Когда родители развелись, отец ушёл тихо. Без делёжки кастрюль, без выноса шкафа. Квартиру оставил матери. Меня забирал по выходным, встречал у школы, покупал булочку с повидлом, расспрашивал про уроки. А потом и это стало реже: он уехал на заработки. Денег слал много, писем — тоже. Только рядом его не было.
А мать тем временем устраивала новую жизнь.
Сначала я этого не понимала. Потом осознала слишком хорошо. Меня отвезли к родителям отца — в двухкомнатную квартиру с ковром на стене, скрипучим диваном и запахом валерьянки от бабушкиной тумбочки. Там было не богато, но уютно. Меня не терпели — меня растили.
Дед вечерами сидел со мной над задачками, стучал карандашом по столу:
— Не спеши. Думай.
Бабушка по утрам гладила мне форму через марлю, завязывала банты, на кухне всегда стояла кастрюля супа и банка смородинового варенья. На танцы меня тоже она записала. Мать, помню, раньше всё отмахивалась: “Некогда мне с твоими кружками возиться”. А у бабушки почему-то нашлось и время, и терпение.
Мать первое время приезжала по воскресеньям. С пакетом фруктов, с конфетами, иногда с новой заколкой. Но всегда ненадолго. Сядет, закинет ногу на ногу, выслушает бабушкин отчёт:
— Учится нормально, кашель прошёл, туфли стали малы. Потом меня поцелует в висок и:
— Ну всё, я побежала.
Я всё ждала, когда она скажет: “Собирайся, поехали домой.” Не сказала ни разу.
Зато однажды приехала с животом. Сияющая такая, важная.
— У тебя скоро сестрёнка будет, — сообщила. — Ты у меня теперь взрослая. Старшая.
Старшая. Смешное слово. Как будто звание выдали, а к нему — ни дома, ни матери, ни места рядом.
Я тогда даже обрадовалась. Думала, раз ребёнок родится, мама и меня заберёт. Будем все вместе. Собрала пакет: куклу, плюшевого зайца, маленькие носочки, которые бабушка связала. Мать пакет взяла. Меня — нет.
Когда Надя родилась, я влюбилась в неё сразу. Такой тёплый комочек, пахнет молоком, кулачки как вишни. Я держала её на руках и плакала.
— Мам, возьми меня к себе. Я буду помогать. Я с ней гулять буду, я тихо, я всё буду делать.
Мать дёрнула плечом:
— Не устраивай сцен. Мне и так тяжело.
Вот после этой фразы у меня сердце и закрылось. Не сразу, конечно. Я ещё долго надеялась. Но именно тогда поняла: просить бесполезно.
Потом был парк. Они приехали втроём: мать, её новый муж и коляска с Надей. Позвали меня “погулять семьёй”. Я до сих пор помню эту прогулку, как дурной сон. Они катили коляску, обсуждали смесь, памперсы, какую кроватку купить. Я шла сбоку, как соседский ребёнок, которого забыли вовремя отправить домой.
— Мам, а можно на карусель?
— Не сейчас.
— А мороженое?
— Потом.
— А…
— Вика, не капризничай. Ты же взрослая.
В тот день мне купили шоколадный пломбир, который я терпеть не могла. И велели быть благодарной.
Благодарной за что — до сих пор не поняла.
А потом у нас умер дед. Прямо в октябре, под дождь. Скорая, носилки, бабушка в старом пальто поверх халата, я с её хозяйственной сумкой в руках. Мать не приехала. Потом сказала:
— У меня маленький ребёнок, ты должна понять.
Я тогда и поняла всё. Окончательно.
После смерти деда я к бабушке приросла намертво. Следила за её таблетками, мыла посуду, бегала в аптеку, не устраивала подростковых концертов. Не потому, что была святой. Просто слишком рано узнала, что такое остаться без тех, кто тебя действительно любит.
С матерью отношения окончательно испортились позже, когда я подростком стала наведываться к Наде. К сестре меня тянуло страшно. А вот мать каждый мой приход воспринимала как помеху.
— Опять ты без звонка?
— Я к Наде.
— У нас вообще-то своя жизнь и планы были.
— Я вижу.
В её квартире уже не было ничего от моего детства. Ни книжек моих, ни старого шкафа, ни даже фото в рамке. Новая мебель, новый диван, новые шторы. Как будто меня там и не существовало никогда.
Однажды мы сцепились из-за квартиры. Той самой, что они с отцом когда-то получили вместе. После развода отец ничего не делил — ушёл и ушёл. А когда его не стало, бабушка начала оформлять наследство. И вот тут мать пришла к нам не как родная, а как вражина.
— Это моя квартира! — кричала она в прихожей. — Вы что удумали? На что рот раскрыли?
Бабушка тогда сидела в кресле с папкой документов на коленях, в очках, спокойная как хирург.
— На закон, Марина. Не больше. Половина была твоего бывшего мужа. Значит, наследница — его дочь.
— Да как у тебя совести хватает?
— У меня хватает. А у тебя, выходит, не очень.
Я тогда впервые увидела, как человек может врать в лицом. Мать делала вид, что всё забыла: и как отдала меня, и как жила своей новой семьёй, и как ей было не до меня годами. Зато когда запахло квадратными метрами — тут и дочь вспомнилась, и права, и родство.
После этого мы не общались много лет.
* * * * *
С Надей нас снова свела случайность. Она сама меня нашла, уже почти взрослая. Подкараулила после занятий у института.
— Вы Вика?
— Допустим.
— Я Надя. Твоя сестра.
Я посмотрела — а там мои глаза. Честное слово, жутко было. Как в зеркало, только моложе.
С тех пор и общаемся. Тайком сначала, потом уже открыто. Надя выросла совсем не в мать. Мягкая, совестливая, всё пытается всех спасти. Таких жизнь любит использовать.
И вот теперь она тянет на себе мать. Таблетки, анализы, капельницы, поликлиника, врачи по записи, памперсы, если надо, супы, стирка и бессонные ночи. А мать, даже больная, осталась собой.
— Надя, суп пересолен.
— Надя, у окна дует.
— Надя, ты бы сестре позвонила. Всё-таки мы же родные.
Конечно, родные. Особенно когда надо делить уход.
— Вика, — снова сказала сестра в трубку, — ну нельзя же так. Она ведь и правда старенькая уже.
— А я у неё когда была маленькая, она не видела?
— Люди меняются.
— Ну да, с годами только хуже становятся.
Надя обиделась:
— Ты жестокая.
Я не стала спорить. Потому что для тех, кто вырос любимым ребёнком, мои слова всегда будут жестокостью. Им трудно понять, что можно не чувствовать долга перед человеком, который сам когда-то от тебя отказался.
Я не пошла к матери даже тогда, когда Надя сказала:
— Она плачет. Говорит, хочет тебя видеть.
Поздно. Слишком поздно для слёз.
Хотя, если честно, один раз я всё-таки приехала. Не к ней — за документами. Надя попросила помочь разобрать старую тумбу: у матери уже руки дрожали, сама бы не справилась. Я открыла ящик, а там старые фотографии, мои школьные грамоты, и между ними — открытка от бабушки.
На ней бабушкиным почерком: “Марина, верни хотя бы те деньги, что брала на лекарства ребёнку. Совесть поимей.”
Вот и всё. Одной фразой закрылись многие вопросы. Почему бабушка поджимала губы, когда мать изображала заботу. Почему вечно не хватало на сапоги, на тетради, на куртку, хотя отец слал деньги. Почему мать так нервничала, когда разговор заходил о прошлом.
Я тогда положила открытку обратно. Ничего Наде не сказала. Зачем? Это её мать. Ей с этим жить.
Но себе я ещё раз подтвердила: я ничего ей не должна.
Сейчас у меня своя семья, взрослая дочь, работа, ипотека, обычная жизнь. Надя по-прежнему приходит, иногда плачет у меня на кухне, пьёт чай из большой синей кружки и говорит:
— Я устала.
Я её жалею. Помогаю ей деньгами иногда, могу врача подсказать, могу продукты заказать. Ей — могу помочь. Матери — нет.
А вы смогли бы ухаживать за матерью, которая когда-то вычеркнула вас из своей жизни? И правда ли, что слово “мама” должно перекрывать всё — даже то, что болит с детства?
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...