Осенний ветер гнал по дорогам пыль, смешанную с пеплом сожжённых деревень. Денис Давыдов сидел на коне, вглядываясь в даль, где смутно виднелись очертания лесов и перелесков. Мысли его были тяжелы, словно свинец: корпуса Жюно и Понятовского, хоть и слабые, встали перед ним камнем преткновения.
«Будь у меня возможность беспрепятственно пробраться до Красненской дороги, — размышлял Давыдов, — я всё равно не узнал бы ничего нового. Большая часть неприятельской армии всё ещё между Соловьёвой переправой, Духовщиной и Смоленском, на правом берегу Днепра. А сюда прибыли лишь старая и молодая гвардия, занявшие Смоленск, четыре кавалерийских корпуса, слитые в один, да два корпуса, между коими я произвёл свой поиск…»
Оружие уже не могло помочь — нужно было иное оружие, более тонкое. Давыдов обратился к дипломатии, стараясь выведать у пленных офицеров планы Наполеона. Но и дипломатия подвела: ответы офицеров были пустыми, словно эхо в пустой комнате. Казалось, они — лишь бессловесные исполнители повелений главного начальства, ничего не зная о предначертаниях оного.
Но тут судьба, словно улыбнувшись, подала ему руку помощи. Соименный ему покоритель Индии — Вакх, иначе Дионисий, — пришёл на выручку. Чарка за чаркой, влитые в глотки пленных, развязали им языки. Один из них, адъютант какого‑то генерала, только что вернувшийся из Смоленска, где видел все распоряжения гвардии к выступлению из Красного, начал говорить.
«Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», — вспомнилась Давыдову пословица. Откровенность хлынула через край. Он узнал всё, что нужно, и даже лишнее: офицер не мог не приплести рассказы о своих любовных приключениях. Давыдов терпеливо слушал, пока вития не упал с лошади.
Известие было слишком важным, чтобы медлить. В ту же минуту Давыдов послал курьера с достаточным прикрытием по Мстиславской дороге — там, или в окрестностях, он полагал главную квартиру. Сам же остался против встреченных войск, отвечая на стрельбу до тех пор, пока превосходство сил не вынудило его отступить. Ночь он провёл в пятнадцати верстах от Смоленска. В те сутки его отряд прошёл, по крайней мере, пятьдесят вёрст.
На следующий день Давыдов задумался о новом плане. Неожиданная встреча на пути к Смоленску внушила ему мысль достигнуть Красного большим обходом. К тому же он был отягчён пленными и двумястами штуками скота. Хотелось сдать первых и использовать последних — войска остро нуждались в пропитании.
«Решусь коснуться армии, а затем продолжу путь к Красному», — решил он. Но это оказалось грубой ошибкой. Расчёт, казавшийся верным при поиске к Смоленску, рухнул при обратном движении, предпринятом ради раздела мясной порции. Взяв направление на Червонное и Манчино, где ещё не было неприятеля, он мог бы быть у Красного 1 ноября — в тот самый день, когда дивизия Клапареда, прикрывавшая транспорт трофеев, казну и обозы главной квартиры Наполеона, выступила из Смоленска.
Давыдов понимал свою оплошность. «Господствующая мысль партизанов той эпохи должна состоять в том, чтобы теснить, беспокоить, томить, вырывать, что по силам, и, так сказать, жечь малым огнём неприятеля без угомона и неотступно, — думал он. — Всё в прах для сей мысли — и пленных, и коров!.. Я сберёг первых, накормил некоторые корпуса последними — и виноват постыдно и непростительно».
Пройдя несколько вёрст по Мстиславской дороге, Давыдов встретил лейб‑гусарский эскадрон под командованием штабс‑ротмистра Акинфьева. В восьми верстах далее он нашёл несколько пехотных корпусов, расположенных для дневки. Словно корсар, после долгого крейсирования увидевший берега родины, он воззрился на биваки товарищей, так давно оставленных.
«Берег! Берег!» — подумал Давыдов и бросился к избе генерала Раевского. Приём уважаемого им с детства героя был таким, какого он ожидал. Но посетители Раевского встретили его иначе. Некоторые из них когда‑то уверяли, что он берётся не за своё дело, считая партизанскую службу чрезмерно опасной и не соответствующей его способностям.
Едва Давыдов поздоровался с Раевским и приятелями, как начались улыбки, полунасмешливые взгляды и вопросы насчёт двухмесячных трудов.
«Боже мой! Какое напряжение — поравнять службу мою с переездами их от обеда на обед по Тарутинской позиции! — думал Давыдов. — Иные дают мне чувствовать, что нет никакой опасности действовать в тылу неприятеля; другие — что донесения мои подвержены сомнению…»
Ограждённый чистой совестью и расписками на три тысячи пятьсот шестьдесят рядовых и сорок три штаб‑ и обер‑офицера, взятых им с 2 сентября по 23 октября, он смеялся над нападками противников.
Раздав голодным войскам отбитых двухсот штук скота, Давыдов ночевал у Раевского в какой‑то деревушке. Перед рассветом он выступил по направлению к Красному.
1 ноября на походе он догнал колонну генерала Дохтурова и графа Маркова. Намереваясь дать отдых партии, Давыдов приказал Храповицкому остановиться в ближней деревне на два часа, а сам заехал к Дохтурову на походный завтрак. Не прошло и четверти часа, как Храповицкий прислал казака с известием: светлейший требует Давыдова.
Он не ожидал столкнуться с главной квартирой в этом направлении, но медлить было некогда. Давыдов сел на коня и явился немедленно.
В избе светлейшего перед ним стояли Храповицкий и князь Кудашев. Как только главнокомандующий увидел Давыдова, он подозвал его к себе:
— Я ещё лично не знаком с тобою, но прежде знакомства хочу поблагодарить тебя за молодецкую твою службу, — сказал он, обнял Давыдова и прибавил: — Удачные опыты твои доказали мне пользу партизанской войны, которая столь много вреда нанесла, наносит и нанесёт неприятелю.
Давыдов, пользуясь ласковым приёмом, извинился за свою мужицкую одежду.
— В народной войне это необходимо, — ответил светлейший. — Действуй, как ты действуешь: головою и сердцем. Мне нужды нет, что одна покрыта шапкой, а не кивером, а другое бьётся под армяком, а не под мундиром. Всему есть время, и ты будешь в башмаках на придворных балах.
Полчаса светлейший расспрашивал Давыдова о способах образования сельского ополчения, об опасностях, в каких он находился, о мнении насчёт партизанского действия. Затем вошёл полковник Толь с картой и бумагами, и они вышли из избы.
Давыдов отправился обедать к флигель‑адъютанту графу Потоцкому, знаменитому сладкоеду и обжоре. Но едва он сел за стол, как лакей фельдмаршала объявил, что светлейший ожидает его к столу.
За обедом, где собрались сам светлейший, Коновницын, князь Кудашев, Толь, Давыдов и ещё один генерал, главнокомандующий осыпал его ласками. Он говорил о поисках Давыдова, о его стихах, о литературе вообще, спрашивал о родителях. После обеда Давыдов напомнил о своих подчинённых.
— Бог меня забудет, если я вас забуду, — ответил светлейший и велел подать записку.
Давыдов, ковав железо, пока горячо, представил каждого офицера к двум награждениям. Светлейший беспрекословно всё подписал. Откланявшись, Давыдов поехал в корчму села, где его ждали партия и брат Евдоким, которого он не видел с Бородина.
Ветер всё так же гнал пыль по дорогам, но в душе Дениса Давыдова теперь было светлее. Война продолжалась, но он знал: его служба нужна России, а признание главнокомандующего — лучшая награда за все труды и опасности.
Спустя два часа отряд выступил в Волково. Денис Давыдов ехал впереди, вглядываясь в дорогу, покрытую следами отступающей французской армии. Он знал: светлейший, извещённый из‑под Смоленска — быть может, вместе с другими партизанскими партиями — о решительном направлении всей французской армии к Красному, намеревался атаковать её на марше и уже поспешил к окрестностям города.
Между 1‑м и 4‑м ноября партизаны заняли свои позиции, словно расставленные на огромной шахматной доске.
Второго ноября граф Орлов‑Денисов соединился с Давыдовым. Вместе они коснулись корпуса Раевского в Толстяках, а затем продолжили путь в Хилтичи. К ночи добрались до места, где остановились на короткий отдых — всего три часа, а после двинулись к Мерлину.
Третьего числа отряд графа Ожаровского подошёл к Куткову, а партия Сеславина, усиленная отрядом Фигнера, — к Зверовичам. Воздух был пропитан напряжением: каждый понимал, что близится решающая схватка.
На рассвете того же дня разъезды принесли весть: пехотные колонны неприятеля тянутся между Никулиным и Стеснами. Давыдов почувствовал, как в груди закипает боевой азарт.
— Вперёд! — крикнул он, и отряд помчался к большой дороге.
Казаки покрыли ордою всё пространство от Аносова до Мерлина. Неприятель остановился, дожидаясь хвоста колонны, который бежал во всю прыть, чтобы сомкнуться с основными силами. Граф Орлов‑Денисов, заметив это, приказал атаковать.
Расстройство в рядах французов сыграло на руку партизанам. Почти беспрепятственно они затоптали часть колонны и захватили в плен генералов Альмераса и Бюрта, до двухсот нижних чинов, четыре орудия и множество обоза.
Но вот подошла старая гвардия, посреди которой находился сам Наполеон. Это случилось уже гораздо за полдень. Давыдов невольно залюбовался стройными рядами французских солдат.
«Я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих всеми родами смерти угрожаемых воинов! — думал он. — Осенённые высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, в белых ремнях с красными султанами и эполетами, они казались как маков цвет среди снежного поля!»
Будь с ними несколько рот конной артиллерии и вся регулярная кавалерия, бог знает для чего при армии влачившаяся, — возможно, колонны неприятеля понесли бы куда больший урон. Но Давыдов командовал одними казаками. Они жужжали вокруг сменявшихся колонн, отбивали отстававшие обозы и орудия, иногда отрывали рассыпанные или растянутые по дороге взводы — но сами колонны оставались невредимыми.
Видя, что все их азиатские атаки рушатся у сомкнутого строя европейского, Давыдов решился под вечер послать Чеченский полк вперёд.
— Ломать мостики на пути к Красному! Заваливать дорогу! Преграждать шествие неприятеля всеми силами! — отдавал он приказы.
Окружая колонны справа и слева, пересекая дорогу спереди, партизаны перестреливались со стрелками, составляя, так сказать, авангард авангарда французской армии.
Давыдов как теперь видел графа Орлова‑Денисова, гарцующего у самой колонны на рыжем коне своём, окружённого ахтырскими гусарами и ординарцами лейб‑гвардии казацкого полка. Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки бросались к самому фронту — но всё было тщетно! Колонны валили одна за другой, отгоняя их ружейными выстрелами и словно смеясь над их безуспешным рыцарством.
В течение дня партизаны взяли ещё одного генерала — Мартушевича, множество обозов и до семисот пленных. Но гвардия с Наполеоном прошла посреди толпы казаков, как стопушечный корабль между рыбачьими лодками.
В сумерках произошёл опасный случай с Храповицким. Он едва не попался в плен: приняв неприятельскую кавалерию за свою, подъехал к самому фронту так близко, что, будучи весьма близорук, мог уже приметить медные одноглавые орлы на киверах солдат и офицеров и услышать их шёпот. Бросился прочь во всю прыть; офицеры — за ним, стреляя из пистолетов. Французы ранили его лошадь, но так легко, что Храповицкий успел невредимо перелететь через яр и соединиться с отрядом. В этом деле у Бекетова была убита лошадь ядром, несколько казаков получили ранения.
После этого поиска отряд отошёл в Хиличи. Там граф Орлов‑Денисов сдал командование генерал‑майору Бороздину. Давыдов же направился в Палкино и послал сильный разъезд к Горкам с повелением пробираться в Ланники — туда он взял своё направление.
В день боя под Мерлином Сеславин напал на Боево и Ляды, отбив два магазина и взяв много пленных. Но в ту же ночь Ожаровский потерпел поражение в селе Куткове.
«Справедливое наказание за бесполезное удовольствие глядеть на тянувшиеся неприятельские войска и после спектакля ночевать в версте от Красного, на сцене между актёрами», — подумал Давыдов.
Генерал Роге, командовавший молодой гвардией, подошёл к Куткову во время невинного усыпления отряда Ожаровского и разбудил его густыми со всех сторон ружейными выстрелами. Можно вообразить свалку и сумятицу, которая произошла от внезапного пробуждения! Все усилия Ожаровского и полковника Вуича привести в порядок дрогнувшие от страха войска были тщетны. К счастью, Роге не имел кавалерии — это позволило Ожаровскому отступить в Кутково, собрать отряд и привести его в прежний порядок, хотя и с потерей половины людей.
Четвёртого ноября, ночью, Ожаровский прибыл в Палкино. По его прибытии Давыдов выступил через Боево к Лядам. Около этого места его партия снова столкнулась с французами: к Лядам подходил корпус вице‑короля Итальянского. Расстройство, понесённое им на Вопе и между Смоленском и Красным, позволило партизанам отбить большое число обозов и взять 475 пленных, среди которых было несколько офицеров.
Ночью на 6‑е число в Боево явились майор Ванслов и капитан Тарелкин из Вильманстрандского пехотного полка — они бежали из плена.
— Наполеон при нас въехал в Дубровну, — сообщили они Давыдову.
Он тотчас отослал их в главную квартиру, а в три часа пополуночи выступил в Ланники.
Ветер гнал по дороге снежную пыль, смешивал её с дымом пожарищ. Давыдов вглядывался в даль, где угадывались очертания новых сражений. Война продолжалась, и каждый день приносил новые испытания — но дух партизана был крепок, а вера в победу не угасала.
Продолжение уже скоро....
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae