Как сидели декабристы: каторга, кандалы и жёны, бросившие всё
Петропавловская крепость. Зима 1826 года. В сыром каземате — человек в генеральском мундире, но без эполет. Кандалы на руках. Свеча едва горит. Ещё вчера он был князем, героем войны с Наполеоном, вхожим в лучшие салоны Петербурга. А сегодня — государственный преступник.
Так начиналась расплата за 14 декабря. И длилась она десятилетиями.
После подавления восстания на Сенатской площади Николай I лично допрашивал арестованных. Более 600 человек прошли через следствие. Император хотел знать всё: кто стоял за заговором, кто вербовал офицеров, кто писал проекты конституции.
Допросы шли месяцами — с декабря 1825-го по лето 1826 года. Арестованных содержали в казематах Петропавловской крепости. Условия зависели от степени вины, которую определял лично государь. Кого-то помещали в относительно сносную камеру с окном и койкой.
А кого-то — в тёмный сырой каземат, где стены покрывались изморозью, а крысы были единственными соседями. Некоторых держали в ручных и ножных кандалах одновременно.
Волконский позже вспоминал, что в первые недели заключения ему не давали ни книг, ни бумаги, ни свечей. Только стены и тишина. Человек, привыкший к полковым смотрам и балам, оказался в полной изоляции.
А Трубецкой, которого заговорщики назначили «диктатором» восстания, но который так и не явился на Сенатскую площадь, был подавлен настолько, что едва мог говорить на допросах. Его мучила не только неизвестность — его терзало чувство вины перед теми, кого он, по сути, бросил.
13 июля 1826 года вышел приговор Верховного уголовного суда. 121 человек был осуждён по разным разрядам. Пятерых — Пестеля, Рылеева, Муравьёва-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского — приговорили к повешению. Остальных ждала каторга: до 20 лет для осуждённых первого разряда.
Казнь состоялась на рассвете 25 июля. Без публики, без оркестра, без лишних свидетелей. Николай I не хотел создавать мучеников — и всё же именно это произошло. Имена пятерых казнённых стали символом сопротивления на десятилетия вперёд.
А для остальных начался долгий путь на восток. В кибитках, под конвоем, через всю Россию.
Сибирская каторга декабристов мало напоминала ту картину, которую обычно рисует воображение. Да, были кандалы — тяжёлые, по несколько фунтов на каждую ногу. Да, была работа в рудниках Нерчинского округа — сырость, холод, изнурительный труд.
Но декабристы оставались дворянами — образованными, деятельными, не сломленными. И каторгу они превратили в нечто такое, чего никто не ожидал — ни власти, ни они сами.
В Читинском остроге, куда первых осуждённых доставили в 1827 году, они устроили нечто невиданное для каторги. Организовали «каторжную академию» — так это называли между собой. Никита Муравьёв читал лекции по государственному праву и истории. Одоевский преподавал математику. Кюхельбекер — словесность. Люди в кандалах учили друг друга тем наукам, которые когда-то постигали в лучших университетах Европы.
Они завели огород, мастерскую, даже небольшую библиотеку — книги присылали родные. По вечерам музицировали. Вели дневники. Обсуждали философию и политику — правда, уже без былого запала.
В 1830 году их перевели в Петровский Завод. Условия стали чуть мягче. Появились отдельные камеры вместо общих казарм. Кому-то разрешили жить вне острога — рядом с жёнами.
А жёны — это отдельная глава, пожалуй, самая поразительная во всей этой истории. Одиннадцать женщин добровольно отправились за мужьями в Сибирь. Они прекрасно понимали, на что идут: отказ от дворянского звания, потеря имущества, запрет возвращать детей, рождённых в Сибири, обратно в столицу.
Мария Волконская, урождённая Раевская, дочь прославленного генерала, оставила годовалого сына в Петербурге. Ей было всего 20 лет. Она проделала путь в тысячи вёрст — зимой, по бездорожью, через метели — чтобы оказаться рядом с мужем.
В своих записках она потом напишет, что, увидев Волконского в кандалах, опустилась на колени и поцеловала его оковы. Жест, ставший легендой.
Екатерина Трубецкая добиралась до Сибири ещё дольше — иркутский губернатор несколько месяцев уговаривал её вернуться, зачитывал условия, пугал лишениями. Она не отступила.
Эти женщины стали опорой для целой колонии ссыльных. Организовывали быт, вели переписку с родными, ходатайствовали перед начальством о послаблениях, доставали лекарства и продукты. По сути, они создали вокруг каторжников ту самую среду, которая позволяла не сойти с ума. Без них каторга декабристов сложилась бы совсем иначе — жёстче, безнадёжнее.
Тридцать один год — вот сколько прошло от восстания до амнистии. В 1856 году новый император, Александр II, взошедший на престол после смерти Николая I, разрешил уцелевшим декабристам вернуться из Сибири. Манифест об амнистии стал одним из первых его значимых решений.
Вернулись немногие. Одни умерли на каторге от болезней и лишений. Другие — на поселении, так и не дождавшись милости. Третьи настолько привыкли к сибирской жизни, что уже не мыслили себя вне неё — обзавелись хозяйством, вросли в здешний уклад.
Волконский вернулся глубоким стариком. Трубецкой пережил жену и тихо доживал свой век. Многие из тех, кто когда-то стоял на Сенатской площади молодыми офицерами, так и не увидели родного Петербурга.
Но их история — не только про каторгу и кандалы. Она про то, как люди умудрялись сохранять достоинство в условиях, созданных для его уничтожения. Читали книги в темноте.
Учили друг друга в оковах. Разбивали огороды посреди Сибири. Писали мемуары, которые потом стали бесценными историческими свидетельствами. И ждали — 31 год. Не все дождались. Но те, кто выжил, не отреклись от своих убеждений.