РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Неделя до свадьбы пролетела как один день — в хлопотах, заботах, суете.
Ганна вставала затемно и ложилась заполночь, переделать надо было столько, что голова шла кругом.
Хату выскоблила добела, половики перетрясла, занавески на окнах сменила на новые, праздничные.
Из сундуков достала рушники — те, что ещё её мать вышивала, свадебные, — развесила на иконах, на стенах, чтобы всё по-людски было.
Остап приехал от матери через два дня, хмурый, неразговорчивый. Сказал коротко: мать благословила, брат с женой приедут, всё хорошо .
Ганна обрадовалась, обняла его, расцеловала, а он стоял каменный, только руку ей на плечо положил, и то на миг.
— Ты чего такой невесёлый? — спросила она, заглядывая в глаза. — Аль мать не так что сказала?
— Всё хорошо, — ответил он, отводя взгляд.
— Устал просто с дороги.
— Иди отдыхай, — засуетилась Ганна. — Я тут сама справлюсь.
Зося поможет, Тонька обещала забежать.
Он кивнул и ушёл в горницу, лёг на лавку, закрыл глаза.
Но не спалось. Перед глазами стояла она — Зося.
Как вчера вечером, в сенях, когда они столкнулись случайно, и она отшатнулась от него, будто от огня. Как смотрела на него своими зелёными глазами — с болью, с тоской, с чем-то ещё, от чего сердце заходилось.
«Не думай, — приказал он себе. — Не смей. Завтра свадьба.
Ганна — твоя жена. А она... она дочь. Чужая дочь».
Но мысли не слушались.
Они возвращались к ней снова и снова, как возвращаются птицы в родные края, как тянется к солнцу подсолнух.
****
Зося в эти дни была сама не своя. Работала как заведённая, молчала, ни с кем не разговаривала.
Тонька пытала её, пытала, да так и бросила — бесполезно. Витька заходил каждый вечер, звал на гулянки, на танцы, но она отказывалась под разными предлогами.
— Зось, ну что с тобой? — не выдержал он однажды, когда они встретились у колодца. — Ты прямо неживая какая-то.
Заболела, что ли?
— Здорова я, — буркнула она, наматывая на ворот ведро.
— А чего тогда от людей прячешься? Завтра свадьба у твоей матери, а ты ходишь как в воду опущенная. Радоваться должна.
— Чему радоваться? — вырвалось у неё горько.
Витька опешил:
— Ну как чему? Мать замуж выходит. За хорошего человека, говорят. Казак, при деле, не пьёт вроде.
Чего не радоваться?
Зося промолчала.
Набрала воды, поставила ведро на сруб колодца, посмотрела куда-то вдаль, на белое поле, на лес в серебряном инее.
— Иди ты, Вить, — сказала она тихо. — Не до тебя.
Он вздохнул, поправил шапку, но не уходил.
— Зось, — начал он несмело. — Я всё понимаю... Тяжело тебе, наверное. Мать замуж, отчим в доме...
Но я рядом. Если что — приходи, поговорим. Или просто помолчим.
Я всё стерплю.
Она обернулась к нему. Впервые за долгое время посмотрела в глаза — карие, тёплые, преданные.
И на миг ей стало легче.
Будто кто-то протянул руку в темноте.
— Спасибо, Вить, — сказала она просто. — Ты хороший.
Он просиял, заулыбался:
— Значит, придёшь сегодня на гулянку? Последний вечер перед свадьбой, погулять надо.
— Не знаю, — покачала головой Зося. — Может, и приду.
Витька ушёл, чуть не подпрыгивая, а она осталась у колодца. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка, снег скрипел под ногами. Где-то далеко, за лесом, садилось солнце, и небо на западе горело багровым, обещая морозную ночь.
***
День перед свадьбой выдался на удивление тихим.
Мороз немного отпустил, ветер стих, и снег, выпавший ночью, лежал пушистым одеялом на крышах, на заборах, на ветках деревьев.
Рябина у Ганниного дома стояла вся в белом, только красные гроздья кое-где проглядывали из-под снега, словно капельки крови.
Ганна с утра пекла, варила, парила. Помогать пришли соседки: тётя Шура с фермы, Анна-сваха, ещё две бабы из их улицы.
Гомон стоял в хате неимоверный — бабы тараторили, перемывали косточки всем знакомым, делились рецептами, обсуждали наряды. Ганна сияла, раскрасневшаяся от печного жара и от счастья, то и дело поглядывала на дверь — не идёт ли Остап.
А Остап с утра уехал в станицу — встречать брата с женой.
Вернулся к обеду, привёз родню, познакомил с Ганной.
Брат, Степан — тёзка покойного мужа, — оказался мужиком простым, работящим, с такими же тёмными глазами, как у Остапа, только без казацкой удали, поспокойнее.
Жена его, Настасья, полная, румяная, шумная, сразу обняла Ганну, расцеловала, затараторила:
— Ну наконец-то! А то мой всё ездил, ездил один, я уж думала, век бобылём останется.
А ты, Ганна, красавица! И дочка у тебя — загляденье!
Она кивнула на Зосю, которая стояла в углу, помогала перетирать посуду. Зося подняла глаза, встретилась взглядом с Остапом — и тут же опустила.
Настасья ничего не заметила.
Она уже тащила Ганну к столу, разворачивала гостинцы, выкладывала домашнюю колбасу, сало, банки с соленьями.
— Это тебе, Ганночка, от нас с Степаном. Чтоб жили богато и счастливо!
Ганна благодарила, обнимала, улыбалась.
А Остап стоял у окна и смотрел на улицу, на рябину, на заснеженный двор, на Грома, который бил копытом у сарая, словно чуял что-то.
***
К вечеру бабы разошлись.
Остап с братом вышли во двор покурить, Ганна с Настасьей хлопотали на кухне, собирали на стол.
Зося осталась одна в горнице.
Она сидела на лавке, смотрела на огонь в печи, и думала. Думала о том, что завтра всё изменится.
Мать станет женой Остапа.
Он будет жить с ними, видеть её каждый день, сидеть за одним столом. И она должна будет называть его... отчимом?
Боже, какое страшное слово.
Скрипнула дверь. Она подняла голову — в горницу вошёл Остап.
Он остановился на пороге, не решаясь подойти. В полумраке лицо его казалось бледным, глаза горели тёмным огнём.
— Зося, — сказал он тихо. — Можно?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он подошёл, сел на другой конец лавки.
Между ними было расстояние, но она чувствовала его тепло, его дыхание, его близость.
— Завтра свадьба, — сказал он, глядя в пол. — Твоя мать будет моей женой.
— Знаю, — прошептала она.
— Я хочу, чтобы ты знала... — он запнулся, подбирая слова.
— Я не желал этого. Не желал, чтобы так вышло.
Но ничего изменить не могу.
— Я знаю, — повторила она.
— Ты прости меня, если сможешь, — сказал он, поднимая на неё глаза. — Просто прости.
Она смотрела на него — на этого сильного, красивого мужчину, который через несколько часов станет её отчимом, и чувствовала, как сердце разрывается на части.
— А вы? — спросила она чуть слышно. — Вы себя простите?
Он вздрогнул, будто его ударили.
— Не знаю, — ответил он честно. — Не знаю, Зося.
В горницу вошла Ганна.
— А вы чего тут в темноте сидите? — удивилась она.
— Остап, иди к столу, брат заждался. Зося, помоги-ка мне.
Они встали, разошлись в разные стороны. И ни одним словом, ни одним взглядом не выдали того, что было между ними. Но в воздухе ещё долго висела эта тишина, тяжёлая, как свинец.
****
Ужин прошёл шумно.
Настасья травила байки, Степан рассказывал о станичных новостях, Ганна смеялась и подкладывала всем еду.
Остап пил мало, больше молчал, поглядывал на Зосю, которая сидела в самом углу, стараясь быть незаметной.
После ужина гости засобирались спать. Настасья с Ганной постелили им в горнице, а сами устроились на кухне.
Зосе отвели место в её комнате, Остапу — на сеновале, чтобы не смущать девушку.
— Ты как хочешь, — сказала Ганна, провожая его во двор, — а по-людски надо.
Негоже жениху с невестой под одной крышей ночевать перед свадьбой.
Примета плохая.
Остап кивнул, поцеловал её в лоб и ушёл в темноту.
Ганна вернулась в хату, присела на лавку, перевела дух. День выдался тяжёлый, но счастливый. Завтра... Завтра она станет женой. Во второй раз. И верилось, что в этот раз — навсегда.
Зося вышла из своей комнаты, подошла к матери, села рядом.
— Мам, — сказала она тихо. — Ты счастлива?
Ганна обняла её, прижала к себе:
— Счастлива, дочка. Очень счастлива. А ты?
Ты рада за меня?
Зося помолчала, потом кивнула:
— Рада, мам.
— Вот и хорошо, — вздохнула Ганна. — Вот и ладно. А теперь иди спать. Завтра день трудный.
Зося встала, поцеловала мать в щёку и ушла к себе.
Долго не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок, на котором играли отсветы месяца, пробивавшегося сквозь занавески. Потом встала, подошла к окну.
На улице было светло от снега и месяца. Сеновал, где ночевал Остап, чернел на фоне белого двора. И вдруг она увидела — тень отделилась от стены, двинулась к дому. Остановилась у рябины, замерла.
Он стоял там, под её окном, и смотрел вверх. Она видела его лицо, освещённое луной — бледное, напряжённое. Видела, как он поднял руку, будто хотел постучать, но не решился. Потом повернулся и ушёл обратно, в темноту сеновала.
Зося стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и слёзы текли по её щекам. Тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал.
Рябина под окном качалась на ветру, роняя снег с веток. Красные ягоды горели в лунном свете, как маленькие огоньки — предвестники большой беды.
****
Утро выдалось морозным и солнечным. Ночью небо вызвездило, к утру месяц ушёл, а солнце поднялось над лесом большое, красное, будто налившееся кровью. Иней лежал на всём — на крышах, на заборах, на голых ветках деревьев, — и каждая веточка, каждая травинка, торчащая из сугроба, была оправлена в хрусталь. Воздух звенел от холода, чистый, прозрачный, и дым из труб поднимался прямо вверх, к бледно-голубому небу.
Ганна поднялась затемно. Не спалось — сердце колотилось, руки дрожали от волнения. Она умылась ледяной водой, надела чистую рубаху, достала из сундука платье — то самое, в котором венчалась с покойным Степаном.
Белое, с вышивкой по подолу и рукавам, за эти годы ни разу не надеванное, лежало на дне, пересыпанное лавандой, пахло детством, молодостью, прошлым.
— Мам, — Зося заглянула в горницу, — может, новое надо?
Я могу сбегать к Тоньке, у неё сестра городское привезла...
— Не надо, дочка, — улыбнулась Ганна. — Это платье счастливое.
В нём я за Степана выходила. И с тобой потом...
В нём и сейчас пойду.
Зося кивнула, отвернулась, чтобы мать не увидела её лица. Глаза щипало, в горле стоял ком.
Помогала одеваться, заплетать косу, укладывать волосы венцом вокруг головы.
Руки слушались плохо, всё валилось, но она крепилась, молчала.
Ганна ничего не замечала — она была в другом мире, в своём счастье, которое, как казалось, наконец-то пришло.
К полудню начали собираться гости. Первой прибежала Анна-сваха — нарядная, в цветастом платке, с корзиной пирогов.
За ней — тётя Шура с фермы, ещё бабы с хутора. Приехали родственники Остапа из станицы: мать его, старая Меланья, кутаясь в большую шаль, степенно прошла в дом, перекрестилась на иконы, обняла Ганну.
— Дай бог вам, дети, — сказала она глухо. — Живите в мире да согласии.
Ганна поклонилась ей в пояс.
Остап пришёл со двора, где управлялся с конём.
На нём была новая черкеска, при сабле, при кинжале, папаха новенькая, чуб намаслен и закручен в кольцо.
Красивый — глаз не отвести. Ганна смотрела на него и млела.
— Ну что, казак, — подмигнула Анна, — готов под венец?
— Готов, — ответил он коротко, но взгляд его скользнул по толпе гостей, ища кого-то. Нашёл.
Зося стояла у печи, бледная, с тёмными кругами под глазами, в простом тёмном платье, волосы убраны под платок.
Она смотрела на него — и в глазах её была такая боль, что он пошатнулся.
Отвернулся. Перевёл дух.
— Поехали, — сказал. — Пора.
****
В церкви было холодно, пахло ладаном и воском.
Ганна и Остап стояли перед аналоем, и поп читал молитвы, и венцы держали над их головами. Ганна плакала — от счастья.
Остап стоял каменный, только желваки ходили на скулах.
А сзади, в толпе гостей, стояла Зося и смотрела, как мать становится женой другого мужчины.
Того самого, чьи глаза снились ей по ночам, чьи руки она чувствовала на своих плечах, чей голос звучал в ушах не переставая.
— Обручается раб божий Остап... — гудел поп.
Зося закусила губу до крови. В груди жгло, будто туда положили раскалённый уголь.
Когда пошли вокруг аналоя, она не выдержала — выскользнула из церкви, выбежала на паперть. Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил.
Она оперлась о перила, глубоко дышала, стараясь не упасть.
— Зось, — рядом оказалась Тонька. — Ты чего? Плохо?
— Ничего, — выдохнула Зося. — Душно просто.
— Пойдём, пойдём, — затормошила её подруга. — Сейчас в хату поедем, за стол сядем.
Выпьешь — легче станет.
«Легче, — подумала Зося горько. — Разве может быть легче?»
****
Свадебный стол ломился от яств. Чего там только не было: и холодец, и колбасы домашние, и сало с чесноком, и пироги с капустой, с картошкой, с ливером, и вареники в сметане, и жареный поросёнок, и самогон, и наливки — красная, чёрная, жёлтая. Гости ели, пили, кричали «Горько!», и молодые целовались. Ганна пьянела от счастья, от внимания, от шума. Остап пил мало, всё больше молчал, посматривал на дверь.
Зося сидела в самом углу, рядом с Тонькой.
Ей налили, она выпила — самогон обжёг горло, но внутри стало теплее. Потом ещё и ещё.
Тонька подкладывала ей закуску, уговаривала поесть, но кусок в горло не лез.
— Зось, ну ты чего? — шептала подруга. — Не убивайся так. Всё ж хорошо.
— Хорошо, — кивала Зося пьянеющими глазами. — Всё хорошо, Тоня. Я рада за маму.
Правда рада.
И снова пила.
К вечеру гости разгулялись не на шутку. Кто-то затянул песню, кто-то пустился в пляс. Гармонист наяривал так, что стены дрожали. Зося сидела, уронив голову на руки, и казалось, что она спит.
Но она не спала — она слушала, как мать смеётся, как кричат «Горько!», как Остап целует её.
И каждый поцелуй отдавался в её сердце острой болью.
— Зось, пойдём отсюда, — наклонилась к ней Тонька. — Пойдём погуляем. В клубе сегодня гулянка, свои все.
Витька зовёт.
Проветришься.
Зося подняла на неё мутные глаза. Лицо подруги расплывалось, двоилось.
— Пойдём, — кивнула она. — Пойдём, Тоня. Надоело здесь.
Они выскользнули из хаты незаметно. На улице мороз обжёг лицо, но Зося этого почти не почувствовала. Она шла, пошатываясь, цепляясь за Тоньку, и в голове у неё шумело, и было почти хорошо. Почти легко.
****
В клубе было натоплено, пахло махоркой, дешёвым одеколоном и ещё чем-то неуловимым — молодостью, свободой, бесшабашностью. Гармонист Петрович наяривал кадриль, пары кружились, топали, хлопали в ладоши. Витька встретил их у входа, обрадовался, засуетился:
— Зось! Тоня! Проходите, девчата! Я тут место занял, в углу, чтоб никто не мешал.
Он подхватил Зосю под руку, усадил на лавку, сунул ей в руку кружку с чем-то сладким и хмельным.
— Пей, легче станет.
Зося пила.
Ей действительно становилось легче. Боль уходила куда-то вглубь, пряталась, а на поверхность выплывало другое — злое, отчаянное, бесшабашное.
— Витька, — позвала она. — Пойдём плясать!
Он опешил — никогда Зося не была такой, всегда гордая, неприступная. А тут сама зовёт.
— Пойдём! — вскочил он.
Они врезались в толпу танцующих, и Зося пошла в отрыв. Плясала она от души, как в детстве, когда отец жив был, когда счастье было простым и понятным. Чёрные волосы её разметались, щёки горели, глаза, зелёные, блестели бесшабашно и дико. Витька смотрел на неё и не мог насмотреться.
— Зось, ты чудо! — кричал он, стараясь перекрыть музыку.
А она смеялась — громко, звонко, впервые за долгие дни. И в этом смехе было что-то надрывное, почти истерическое.
Потом к ним подошёл парень — незнакомый, высокий, чернявый, с масляными глазами и нахальной ухмылкой. Одет по-городскому, в пиджаке.
— Разрешите пригласить, красавица? — обратился он к Зосе, игнорируя Витьку.
— А ты кто такой? — насупился Витька.
— Аким я, с соседней деревни. В гости приехал, к тётке. А вы, видать, местные?
— Местные, — ответила Зося, окинув его оценивающим взглядом. — А танцевать умеешь?
— Умею, — усмехнулся он.
И они пошли. Витька остался стоять, сжимая кулаки, но не лез — не его пока дело.
Аким танцевал хорошо, уверенно, крепко держал Зосю за талию.
Она сначала отстранялась, потом привыкла, потом сама прижалась — от усталости, от хмеля, от отчаяния. Ей было всё равно. Пусть будет что будет.
Музыка гремела, пары кружились, и Зося кружилась вместе со всеми, теряя голову, теряя себя.
Аким шептал ей что-то на ухо, она не слышала, только кивала.
Потом он прижал её крепче, и рука его скользнула ниже талии, туда, где не положено.
Она дёрнулась, но он не отпустил.
— Тише, красавица, — прошептал он. — Всё хорошо.
И она затихла. Потому что не было сил сопротивляться. Потому что всё болело внутри, и хотелось хоть немного тепла, хоть чьей-то близости, пусть даже такой — чужой, грубой, опасной.
— Пойдём отсюда, — шептал Аким, увлекая её к выходу.
— Тут душно. Тут скучно. Я знаю одно место... Дом старый, заброшенный, там тепло, там никого нет.
Пойдём, Зося?
Она смотрела на него мутными глазами и не понимала. Или не хотела понимать.
— Пойдём, — кивнула она.
Он подхватил её под руку и поволок к двери. Зося шла, спотыкаясь, цепляясь за него, и в голове у неё шумело, и было всё равно, куда идти, лишь бы не домой, лишь бы не видеть их, не слышать их голосов.
****
Витька заметил не сразу. Он крутился возле Тоньки, пытался с ней танцевать, но всё время оглядывался на Зосю.
А когда оглянулся в очередной раз — её не было.
И Акима не было.
— Тоня! — крикнул он. — Где Зося?
— А я знаю? — пожала та плечами. — С тем чернявым ушла, кажись.
У Витьки сердце упало. Он рванул к выходу, выскочил на мороз, огляделся. Лунный свет заливал улицу, снег скрипел под ногами. Вдалеке, у старой хаты, что стояла на отшибе, пустая, с заколоченными окнами, мелькнули две тени.
Он побежал.
В заброшенном доме было темно и холодно, но Аким уже постелил на пол какой-то тулуп, принесённый откуда-то.
Зося стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как он возится. Мысли путались, в глазах двоилось.
— Иди сюда, — позвал он. — Не бойся.
Она подошла.
Он обнял её, прижал к себе, впился в губы поцелуем — жёстким, требовательным, чужим.
Она не отвечала, но и не отталкивала.
Руки его шарили по её телу, срывали одежду, мяли, тискали.
Было больно и противно, но она терпела — как наказание, как искупление за то, что посмела любить не того.
— Раздевайся, — велел он, стаскивая с неё кофту.
Зося послушно подняла руки, позволяя снять с себя одежду.
Стыд куда-то ушёл, осталась только пустота.
Аким жадно смотрел на неё, на её тонкое тело в лунном свете, пробивавшемся сквозь щели в ставнях.
— Красивая, — выдохнул он.
— Таких я ещё не пробовал.
Он повалил её на тулуп, навалился сверху, целовал шею, грудь, руки. Зося лежала, не двигаясь, уставившись в потолок, где кружились тени.
И думала: «Пусть. Пусть будет так. Всё равно».
— Сейчас, сейчас, — бормотал Аким, возясь с одеждой. — Сейчас, красавица...
И в этот момент дверь с грохотом распахнулась.
— Ах ты ж гад! — заорал Витька, влетая внутрь.
Он схватил Акима за шиворот, отшвырнул от Зоси, как котёнка. Тот отлетел к стене, ударился, взвыл от боли и неожиданности.
— Ты чего, сдурел?! — заорал он, вскакивая.
— Это ты сдурел, кобель! — Витька стоял над ним, сжав кулаки, огромный в полумраке, разъярённый.
— Вон отсюда, пока я тебя не прибил!
Аким глянул на его кулаки, на его глаза, налитые кровью, и решил не связываться. Подхватил свой пиджак и вылетел вон, даже не оглянувшись.
Витька повернулся к Зосе. Она лежала на тулупе, полуголая, и смотрела на него пустыми глазами. Он замер, потом быстро скинул свой тулуп, накрыл её.
— Зось... Зосенька... — бормотал он, поднимая её, прижимая к себе. — Что ж ты делаешь, глупая?
Что ж ты творишь?
Она молчала, только смотрела куда-то в стену. Потом губы её задрожали, и она разрыдалась — громко, навзрыд, как ребёнок.
Витька прижимал её к себе, баюкал, укачивал, гладил по голове. Слёзы капали на его рубаху, но он не замечал.
— Ничего, — шептал он. — Ничего, Зось. Я здесь.
Я никому тебя не дам в обиду. Слышишь? Никому.
Он помог ей одеться, натянул на неё кофту, платок, закутал в свой тулуп. Потом взял на руки, как маленькую, и понёс из этого проклятого дома.
На улице мороз кусал за щёки, месяц светил ярко, снег искрился под ногами. Витька нёс Зосю на руках, а она прижималась к нему и всё плакала, плакала, выплакивая всю боль, всю тоску, всё отчаяние этих дней.
— Прости, Вить, — прошептала она сквозь слёзы. — Прости меня.
— За что? — удивился он.
— За всё. За то, что я дура. За то, что тебя не замечала.
— Ерунда, — ответил он, прижимая её крепче. — Главное, что сейчас ты со мной.
А остальное — переживём.
Он нёс её через заснеженное поле, и месяц освещал им путь, и где-то далеко пели петухи, возвещая скорый рассвет. А на душе у Витьки было тепло, несмотря на мороз, и страшно, и горько, и радостно — всё сразу.
Он спас её. Свою Зосю. Свою гордую рябинушку.
. Продолжение следует.
Глава 5