— Ты чем меня кормишь, дрянь криворукая?! — тарелка с макаронами и гуляшом с грохотом полетела в стену.
На светлых обоях расплылось огромное жирное пятно. Я даже не успела ничего сказать. Просто замерла с кухонным полотенцем в руках.
Сережа тяжело дышал. Лицо красное, глаза бешеные. Он шагнул ко мне. Я попятилась в коридор, споткнулась о брошенный ботинок и упала на колени.
Первый удар пришелся по плечу. Он выбил из меня весь воздух. Потом второй. Третий. Я перестала закрывать лицо, просто сжалась в комок, обхватив голову руками.
Я лежала на холодном линолеуме и считала по вспышкам боли в глазах. Семь. Двенадцать. Восемнадцать. Двадцать один.
Серёжа ударил меня в коридоре ровно двадцать один раз. Весь этот кошмар длился от силы три минуты. Три минуты чистого, животного ужаса.
Потом он тяжело выдохнул, перешагнул через меня и снял с вешалки куртку.
— Я к матери уехал. Ужинать, — процедил он сверху вниз. — А ты собирай свои манатки. Чтоб к моему возвращению духу твоего в моей квартире не было. Поняла?
Хлопнула тяжелая железная дверь. Щелкнул замок.
Я осталась лежать в темноте. Во рту чувствовался солоноватый вкус крови. Губа стремительно распухала, а правый глаз почти перестал открываться.
Сил плакать не было. Была только звенящая пустота в голове. Я медленно поднялась, опираясь о стену. Подошла к зеркалу в ванной. Оттуда на меня смотрела чужая, избитая женщина с потухшим взглядом.
Раньше он просто кричал. Потом начал толкать. Сегодня он перешел черту.
Я взяла с раковины телефон. Пальцы дрожали так сильно, что я трижды промазала по нужным цифрам. Я набрала номер человека, которого боялась почти так же сильно, как мужа.
Гудки шли долго. Наконец на том конце ответили.
— Чего тебе на ночь глядя? — недовольно спросила Нина Петровна. — Сережа только что звонил, сказал, ты опять истерику на пустом месте устроила. Едет ко мне.
Я сглотнула кровь. Вдохнула поглубже.
— Нина Петровна. Заберите своего сына насовсем. Или я прямо сейчас вызываю полицию, снимаю побои и пишу на него заявление.
В трубке повисла тишина. Тяжелая, вязкая.
— Света? Ты что несешь? Какие побои? Ты пила, что ли?
— Приезжайте, — мой голос вдруг стал абсолютно спокойным и холодным. — Сами все увидите. Если не приедете через час — звоню в дежурную часть.
Я сбросила вызов.
Этот час я просто сидела на табуретке в кухне. Смотрела на размазанный по стене ужин. Я ничего не собирала. Мне было некуда идти. Квартира, в которой мы жили пять лет, действительно принадлежала не мне.
Ее купила Нина Петровна. Оформила на себя, а потом написала дарственную на Сережу. Свадебный подарок. Он напоминал мне об этом каждый раз, когда мы ссорились. «Моя территория, мои правила».
Ключ в замке повернулся ровно через сорок минут. Свекровь всегда имела запасной комплект, хоть я и просила мужа его забрать.
Она вошла в коридор стремительно, словно надвигающаяся буря. В дорогом пальто, с идеальной укладкой.
— Ну и что за цирк ты тут... — она осеклась на полуслове.
Ее взгляд упал на меня. На мою разбитую губу. На огромный наливающийся синяк под глазом. На пятна крови на моей домашней футболке.
Нина Петровна медленно опустила сумку на пуфик. Сняла сапоги. Прошла на кухню, посмотрела на стену в макаронах. Потом вернулась ко мне.
Она стояла молча очень долго. У нее дрожали губы.
— Это Сережа сделал? — голос свекрови надломился. В нем больше не было начальственных ноток.
— А кто еще? Соседи зашли? — горько усмехнулась я. — Ваш сын. Ему ужин не понравился.
Она тяжело опустилась на банкетку рядом со мной. Закрыла лицо руками. Я ждала, что она начнет его защищать. Скажет, что я сама довела. Что нужно быть мудрее.
Но она вдруг подняла на меня глаза и спросила тихо, почти шепотом:
— Квартира чья по документам?
Я непонимающе моргнула.
— Ваша. Вы же дарственную на него оформили. Документы в сейфе лежат.
Нина Петровна выпрямилась. Достала из сумки свой дорогой смартфон. Нашла в записной книжке номер.
— Алло, Галина? Добрый вечер. Извини, что поздно. Собирай документы по моей дарственной на проспект Мира. Да, та самая квартира. Я отменяю дарение. Да, через суд. Завтра утром буду у тебя.
Она сбросила звонок и убрала телефон.
Я сидела ни жива ни мертва. Я не верила своим ушам.
— Нина Петровна... Вы чего? Он же ваш сын. Ваш единственный ребенок!
Свекровь посмотрела на меня так, что у меня мороз пошел по коже.
— Он чудовище, Света, — она отвернулась, пряча глаза. — Я двадцать лет терпела. Мой покойный муж, Сережин отец... Он бил меня так, что я неделями из дома не выходила.
Она судорожно вздохнула.
— А я молчала. Думала, семью сохраняю. Думала, мальчик ничего не видит. Я всю жизнь положила на то, чтобы Сережа вырос другим. Чтобы он не стал таким, как отец. А он стал. Он повторяет все до мелочей.
По щекам этой всегда железной, непреклонной женщины текли слезы.
— Неси мусорные мешки, — вдруг жестко сказала она. — Большие.
— Зачем?
— Вещи его собирать будем. Прямо сейчас.
Следующие два часа мы вдвоем выгребали шкафы. В черные плотные мешки летело все: его дорогие рубашки, брендовые кроссовки, приставка, гантели. Нина Петровна швыряла вещи с такой яростью, словно мстила за всю свою загубленную жизнь.
Мы выставили шесть огромных баулов прямо на лестничную клетку.
Около полуночи в замке заворочался ключ. Сережа вернулся. Сытый, довольный, уверенный в своей безнаказанности.
Он открыл дверь и замер на пороге. Увидел мешки. Увидел меня. А потом увидел свою мать.
— Мам? А ты чего тут делаешь в такое время? — он растерянно захлопал ресницами.
— Ключи на тумбочку положи, — ледяным тоном приказала Нина Петровна.
— В смысле? Мам, ты не понимаешь! Она меня довела! Она специально мне нервы треплет! Ужин холодный подала, хамила...
— Заткнись! — рявкнула свекровь так, что задрожали стекла в дверях. — Ты поднял руку на женщину. Ты избил свою жену в моей квартире!
— Это моя квартира! Ты мне ее подарила! — взвизгнул муж, сжимая кулаки.
— Я подарила, я и заберу! — отрезала Нина Петровна. — Вещи за дверью. Завтра суд примет мое исковое заявление. А пока пойдешь жить в мою старую коммуналку на окраине. Там тебе самое место.
Сережа перевел бешеный взгляд на меня. В его глазах горела ненависть.
— Ах ты дрянь... Это ты ей напела?! — он сделал шаг в мою сторону.
Я не отступила. Я выпрямила спину. Страха больше не было.
— Мой муж за три минуты нанес мне двадцать один удар, — сказала я громко и четко. В коридоре повисла мертвая тишина. — Я считала. И знаешь что? Сейчас ты выходишь отсюда. Без жены. Без квартиры. Без будущего.
Нина Петровна встала между нами, как щит.
— Только сунься к ней. Я лично прослежу, чтобы тебя посадили. Вон отсюда.
Он стоял еще секунду. Тяжело дышал. Потом схватил ключи, швырнул их на пол со всей силы и вылетел за дверь, пнув один из мешков.
Больше он в эту квартиру не зашел.
Дни тянулись медленно. Мои синяки желтели, потом зеленели, потом начали сходить на нет. Нина Петровна эти недели почти жила у меня. Мы вместе пили чай, молчали, иногда она рассказывала о своей молодости. Мы стали ближе, чем родные мать и дочь.
Процесс отмены дарственной был тяжелым. Сережа звонил, угрожал, потом плакал, просил прощения. Прибегал к дверям с цветами, караулил нас у подъезда. Но свекровь наняла лучшего адвоката в городе. Суд встал на ее сторону.
А через месяц мы пошли к нотариусу.
Нина Петровна не оставила квартиру себе. Она переписала ее на меня.
— Живи, девочка, — сказала она мне тогда в кабинете, подписывая бумаги. — Это меньшее, что я могу сделать. Я отдаю тебе долг за то, что вырастила такого монстра. А ему я оплатила на год вперед комнату в рабочем общежитии. Дальше пусть крутится сам.
Вчера Сережа позвонил мне с незнакомого номера.
Голос у него был сорванный, хриплый. На заднем фоне играла дешевая музыка и кто-то громко ругался матом.
— Ты разрушила мою жизнь! — орал он в трубку. — Из-за тебя мать от меня отказалась! Я в общаге живу, с алкашами в один туалет хожу! Ты все сломала!
Я не стала ничего отвечать. Не стала с ним спорить. Я просто нажала красную кнопку и занесла этот номер в черный список. Навсегда.
Потом я прошла на кухню. Пятно от гуляша на стене давно отмыли. Там теперь висела красивая картина с морем, которую подарила мне Нина Петровна.
Я поставила чайник. Насыпала в чашку заварку с чабрецом. За окном шел тихий снег. В квартире было тепло, уютно и абсолютно безопасно.
Я вспомнила, как свекровь плакала на этом самом месте, прося у меня прощения. Вспомнила мешки в коридоре. И впервые за долгие годы я улыбнулась своему отражению в темном стекле окна.
Я свободна. И никто больше не посмеет поднять на меня руку.