В моём салоне есть два кресла. Одно у окна, светлое и открытое. Другое в углу, тихое и камерное. И клиентки всегда выбирают «своё». Одни хотят видеть улицу, людей, жизнь. Другие отгородиться, побыть в тишине. Никто не лучше и не хуже. Просто они разные.
Так вот, Александр Ширвиндт и Никита Михалков – это два таких кресла. Два мира, две вселенные, два способа быть в профессии. Только в отличие от моих кресел, которые мирно стоят рядом, эти два человека мирно сосуществовать так и не смогли.
И история их противостояния – это не сплетня из закулисья. Это разговор о том, кем должен быть художник в нашей стране.
Человек с трубкой против барина
Ширвиндт – это прищуренный взгляд, трубка в зубах и ирония настолько точная, что обижаться было невозможно. Ты просто стоял, улыбался и понимал, что тебя только что разобрали на запчасти. Красиво, изящно и с любовью к русскому языку.
Михалков – это размах. Это бас, от которого дрожат стёкла. Это «Свой среди чужих», «Раба любви», ранние шедевры, от которых захватывало дух. Но это ещё и кресла в высоких кабинетах, государственные награды, авторские программы и особый статус, который с годами превратился в нечто монументальное.
И вот этот особый статус, этот налёт «я здесь главный», именно он вызывал у Ширвиндта не просто скепсис, а глубинное, эстетическое отторжение.
Александр Анатольевич не переносил высокомерия. Как я не переношу, когда мастер в салоне смотрит на клиентку сверху вниз, мол, я художник, а ты просто голова. Ширвиндт ценил равенство и интеллектуальное партнёрство. А Михалков строил вокруг себя иерархию. И в этой иерархии место для иронии предусмотрено не было.
«Что за барские манеры и надменность!» – говорил Ширвиндт. И в этих словах – весь конфликт.
Клан, который удивлял и раздражал
В своей книге «Отрывки из обрывков» Ширвиндт препарировал феномен семьи Михалковых-Кончаловских с хирургической точностью. И это не было завистью – это было наблюдением.
Он видел в них мощнейшую машину, где гениальность переплетена с поразительной способностью к мимикрии. Замечал с горькой усмешкой, что если бы всю ту энергию, мудрость и, чего греха таить, изощрённый цинизм, которыми обладает этот клан, направить на благо какого-нибудь небольшого государства, оно бы мгновенно превратилось в процветающую империю.
Но именно эта всеядность, умение «удобрять» любую почву ради собственного роста, вызывала у Ширвиндта не восхищение, а тревогу. Он видел в этом отсутствие внутреннего стержня, который не позволяет художнику превращаться в чиновника от искусства.
«Это он бесов гоняет? не смешите меня!»
Особенно болезненной для Ширвиндта стала преображение Михалкова в телевизионного проповедника. Авторская программа, нравоучения, политические высказывания – всё это для человека, чьей религией была свобода, выглядело как капитуляция.
«Бесов гоняет? Не смешите меня!» – говорил Ширвиндт. Он сравнивал поведение коллеги с человеком, который стряхивает несуществующую пыль с лацканов пиджака. Жест есть, а смысла нет.
И ведь Ширвиндт не отрицал талант. Он ПРИЗНАВАЛ ранние фильмы Михалкова безусловными шедеврами. «Свой среди чужих» – это кино, от которого сердце колотится до сих пор. «Раба любви» – живопись на плёнке. Но когда появились «Утомлённые солнцем 2» и «Цитадель», Ширвиндт видел в них уже не искусство, а расчёт.
Он обвинял коллегу в вольной трактовке истории. Говорил, когда правда приносится в жертву идеологии, искусство умирает. Остаётся качественный пропагандистский продукт – но это уже не кино. Это – агитка в красивой обёртке.
Свобода против лояльности
А вот тут самый глубокий разлом. Не в характерах. Не в темпераментах. А в ПОЗИЦИИ.
Ширвиндт до последнего вздоха сохранял дистанцию с властью. Позволял себе острую, иногда беспощадную критику. Его свобода была его главной ценностью. Он мог пошутить о ком угодно и о чём угодно, и ему это сходило с рук, потому что все понимали, что этот человек не продаётся.
Михалков выбрал путь максимального сближения с властными кабинетами. Его лояльность стала притчей во языцех. И для Ширвиндта это было не просто разницей во взглядах. Это было предательством самой сути интеллигента.
Он говорил открыто, что художник, идущий на глубокие компромиссы с системой, теряет зрение. Перестаёт видеть реальную жизнь. Заменяет её удобной картинкой.
Знаете, я это понимаю на своём маленьком уровне. Когда мастер начинает работать только на «блатных» клиенток, подстраиваясь под их капризы и закрывая глаза на то, что результат так себе, лишь бы не потерять выгодного заказчика, то он теряет профессиональное чутьё. Рука становится не свободной, а послушной. А послушная рука – это конец мастерства.
Ирония как оружие
Михалков спорил с пафосом. Ширвиндт уничтожал иронией. И, давайте честно, ирония побеждала. Потому что против пафоса можно выставить пафос. А против точной шутки – ничего.
Его друг Михаил Жванецкий подмечал: "Ширвиндт умел послать человека по известному маршруту так элегантно, что тот отправлялся туда с лёгким сердцем и даже чувством благодарности". В этом был ВЕСЬ Ширвиндт. Он не копил злобу. Он констатировал факты, превращая их в анекдот.
Ходили слухи о некоем банкете в восьмидесятых, где между ними пробежала чёрная кошка. Неосторожная фраза или чересчур вольный жест, и дверь к примирению захлопнулась навсегда. Говорили и о том, что Ширвиндт ни разу не появился в фильмах Михалкова.
Ширвиндта больше нет. Михалков продолжает свой путь. Два кресла опустели, вернее, одно опустело навсегда. И мне кажется, что с уходом Ширвиндта мы потеряли что-то очень важное. Не просто остроумного человека, а право на иронию. Право смеяться над сильными мира сего не из злости, а из любви к правде.
Михалков – фигура масштабная, спорная, неоднозначная. Ширвиндт – фигура изящная, свободная, неуловимая. Они не могли быть друзьями. Но без их столкновения наша культура была бы беднее.
Как вы думаете, чья позиция ближе вам, ироничная свобода Ширвиндта, который никогда не шёл на компромиссы с властью, или государственный путь Михалкова, который считает, что художник обязан быть рядом с теми, кто управляет страной?