Ранее: Варвара Соколова, 62 года, получила уведомление из районной администрации в январе. Деревню Горелово сносят: трасса пройдёт прямо через неё, не объезжая. Срок выселения: конец июня 2026 года. У Варвары три месяца. Она начала обходить деревню каждый день и записывать в общую тетрадь то, что видит и помнит. Дочь Надя звонит из Екатеринбурга и говорит: мам, переезжай уже. Но Варвара не едет.
***
Икону снимала в последний раз, понимала это. Руки не слушались, и когда доска наконец поддалась, из-за неё выпала тетрадь в коленкоровой обложке, которой Варвара никогда прежде не видела.
Упала на пол. Раскрылась на середине.
Варвара подняла. Почерк был бабушкин, карандашный, с нажимом на нечётных словах, как будто Прасковья Ивановна хотела что-то выделить, но не знала, как.
Первая строка говорила: «Апрель, 1986. Привезли ночью».
***
Апрель выдался сырым, как всегда в Горелово. Огород ещё не оттаял, малинник у забора стоял в прошлогодних стеблях, жёстких и рыжих, как ржавая проволока. Варвара надела резиновые сапоги и вышла с тетрадью под мышкой, потому что сидеть в доме было невозможно.
Она не читала. Просто несла.
Прошла мимо колодца, мимо дома Геннадия, мимо заколоченного магазина с выцветшей надписью «Продукты», которую не стирали с девяносто седьмого года. Остановилась у старой яблони на краю участка, той самой, которую дед Митрофан посадил ещё до войны. Ствол яблони давно треснул пополам, обе половины росли врозь, но дерево жило. Каждую весну цвело.
Варвара прислонилась к стволу и открыла тетрадь.
***
Почерк у Прасковьи Ивановны был неровный: в молодости она писала красиво, это Варвара знала по старым письмам, а к восьмидесятым годам рука стала подрагивать, буквы разъехались. Но тетрадь читалась.
«Апрель, 1986. Привезли ночью. Женщина молодая, не наша, не здешняя. Говорит, из Перми. Ребёнок грудной, девочка, три недели. Назвала Татьяной. Попросила подержать до осени, сказала: заберу. Я не могла отказать. Виктор был против, но смолчал».
Варвара перечитала абзац дважды.
Виктор, это дедушка. Он умер в восемьдесят девятом, Варвара ещё помнила похороны, помнила, как было душно в июле и как плакала мать.
А в восемьдесят шестом Варваре было двадцать два. Она уже жила в Свердловске, уже работала на заводе, приезжала на каникулы и летом. Значит, пока она приезжала, в доме у бабушки жил чужой ребёнок.
И она ничего не знала.
***
Зинаида Пахомова стояла у своих ворот и смотрела на Варвару с таким видом, будто уже всё знала и давно ждала этого разговора.
– Ну чего ходишь? – спросила она и поправила передник. – Иди чай пить.
– Ты знала Прасковью Ивановну лучше, чем кто другой, – сказала Варвара.
– Знала. – Зинаида не моргнула. – И что?
– Она держала в доме чужого ребёнка. В восемьдесят шестом.
Зинаида помолчала. Повернулась, открыла калитку и пошла в дом, не сказав ни слова. Варвара подождала секунду и пошла следом.
Кухня у Зинаиды пахла луком и топлёным маслом. На плите стоял эмалированный чайник, белый с синими цветами, с отколотым носиком. Зинаида поставила перед Варварой чашку, потом вторую, потом долго гремела в шкафу в поисках сахара.
– Девочку звали Татьяной, – сказала Варвара.
– Знаю.
– Мать из Перми.
– Знаю.
– И что стало с девочкой?
Зинаида наконец нашла сахар, поставила на стол. Руки у неё не дрожали. Семьдесят лет, а руки твёрдые, как у молодой.
– Мать не приехала осенью, – сказала она. – Прасковья ждала до декабря. Потом сама поехала в Пермь по адресу, который ей оставили. Адреса такого не было. Квартиры такой не было. Ничего не было.
– И девочка?
Зинаида посмотрела на неё долго, не отводя взгляда.
– А ты сама как думаешь?
***
Варвара шла домой по раскисшей тропинке, и сапоги чавкали по грязи, и у неё в голове крутилась одна мысль: она похожа на мать? Всегда знала, что не похожа. Мать была высокая, светловолосая, с длинными пальцами и голубыми глазами. А Варвара невысокая, серые глаза, плотная. «В деда», – говорила бабушка. «В деда», – соглашалась мать, не глядя.
Никто никогда не говорил этого убеждённо.
Варвара остановилась у своего крыльца и вытерла сапоги о скребок. Позвонила Надя.
– Мам, ты документы хоть начала собирать?
– Нет ещё.
– Мам!
– Надя, ты помнишь бабушку Прасковью?
Пауза.
– Ну, помню. Я маленькая была, когда она умерла. А что?
– Ты на меня похожа?
Другая пауза, более долгая.
– Это важный вопрос?
– Да, – сказала Варвара. – Наверное, важный.
***
Тетрадь лежала на кухонном столе рядом с её собственной, той, в которую она записывала деревню. Две тетради. Одна: то, что было. Другая: то, что уходит.
Варвара налила кофе из банки, который уже совсем не пах кофе, а пах горькой коричневой водой, но другого в Горелово давно не было: магазин закрылся, до посёлка восемь километров, автобус три раза в неделю. Она привыкла.
Перелистнула несколько страниц прасковьиной тетради, пропуская хозяйственные записи: «картошка посажена», «корова захворала», «Витя пьёт, надо говорить с ним».
Запись от июня 1986 года занимала целую страницу, первую длинную запись в тетради.
«Таня растёт. Здоровая. Смеётся теперь. Виктор привязался, я вижу. Сам качает по ночам, думает, я сплю. Я не сплю. Я лежу и слушаю, как он поёт ей тихонько «Катюшу», и думаю: что мы делаем? Что будет, когда мать приедет? А если не приедет? Таня смотрит на него такими глазами, как будто уже знает его. Дети знают. Они всё чувствуют.
Зинаида приходила. Говорю ей: не знаю, что делать. Она говорит: делай что делаешь. Больше ничего не делай. Это мудро, наверное. Или трусливо. Не знаю».
Варвара закрыла тетрадь.
За окном стемнело, и через пластиковое окно, которое она поставила пять лет назад взамен прогнившей рамы, было видно небо: фиолетовое, с первой звездой над лесом.
Ну вот, подумала она. Ну вот.
***
Утром пришёл Геннадий Ряжков, сосед через дорогу, семьдесят один год, прихрамывает на правую ногу с тех пор, как в девяносто третьем упал с крыши. Постучал в дверь и стоял на крыльце, мял в руках шапку, хотя шапку он снял, судя по мятым седым волосам, ещё у калитки.
– Зинаида сказала, что ты нашла Прасковьины записи, – сказал он.
– Сказала. – Варвара открыла дверь шире. – Ты заходи.
– Да я недолго. – Но зашёл, сел на табуретку у порога, не раздеваясь. – Ты уж, короче, не держи на неё зла. На Прасковью. Она как умела, так и делала.
– Я не держу.
– Она думала, объяснит тебе. Потом. Когда ты взрослая будешь. А потом всё откладывала, откладывала, и, короче, не успела.
Варвара налила ему чай, потому что не знала, что сказать. Геннадий взял кружку двумя руками, погрел пальцы.
– Ты знал? – спросила она.
– Знал. – Он не стал юлить. – Видел, как привезли. Ночью, короче. Я курил на крыльце, не спалось. Видел машину, видел женщину, видел узел. Понял всё. Прасковья потом сама сказала: видел? Я говорю: видел. Она говорит: молчи. Я и молчал. Сорок лет.
– Молчал, – повторила Варвара.
– А что говорить-то было? Ты жила, росла, не знала. Зачем было говорить?
Варвара посмотрела на него. Он смотрел в кружку.
– Геннадий, ты понимаешь, что ты мне сейчас говоришь?
Он поднял взгляд. Кивнул.
– Понимаю, – сказал он тихо. – Потому и пришёл. Пока деревня не кончилась.
***
День был яркий, почти летний, хотя апрель ещё не истёк. Варвара вышла на обход со своей тетрадью, но писала мало: слова не шли. Прошла мимо старой фермы, где теперь стояли квадратные фермерские ангары, блестящие и чужие среди покосившихся деревенских построек. Прошла мимо пруда, где ещё плавали льдины у берега, прозрачные и плоские, как стекло. Постояла у брошенной школы: окна забиты фанерой, на фанере кто-то написал маркером «не грусти». Кто написал, непонятно. Детей в Горелово не осталось совсем.
Пахло прелой листвой и речной водой и ещё чем-то сладковатым, что Варвара не смогла опознать. Может, сирень, которая давно разрослась бесконтрольно вдоль всего забора соседского пустого дома.
Она открыла тетрадь и написала: «Пруд. Льдины ещё есть. Школа заколочена. Кто-то написал: «не грусти». Не знаю, к кому это обращено».
Подумала и добавила: «Наверное, ко мне».
***
Прасковьина тетрадь открывалась всё труднее. Не в смысле физически, а в смысле сесть и читать. Варвара откладывала её, брала снова, снова откладывала.
На четвёртый день прочла запись от декабря 1986 года.
«Вернулась из Перми. Адреса нет. Квартиры нет. Соседи по подъезду говорят: жила тут одна молодая с ребёнком, уехала летом, куда, не знаем. Всё. Дальше не знаю, что делать. Виктор говорит: оставим. Я говорю: как оставим, у неё документов нет. Он говорит: сделаем. Не спрашивала, как. Знаю только, что через месяц у Тани были документы. Метрика. На имя Варвары Соколовой, дочери Нины Соколовой, нашей Нины».
Наша Нина, подумала Варвара. Мама.
Мама умерла в 2011 году. Тихо, во сне, в больнице, где лежала с сердцем. Варвара не успела доехать. Ей позвонили утром и сказали: не торопитесь. И она поняла, что значит «не торопитесь».
Мама никогда ничего не говорила.
Может, не знала. А может, знала и не могла.
Варвара сидела за столом и смотрела на стену, где раньше висела икона, а теперь было светлое пятно чистой побеленной стены. Прямоугольник. Доска простояла там столько лет, что стена за ней не пожелтела.
***
– Надя, – сказала она в телефон вечером. – Расскажи мне про дедушку Геру.
– Это папин отец? – удивилась Надя.
– Да.
– Мам, я его не знала вообще. Он умер до моего рождения. А почему ты спрашиваешь?
– Просто так.
– Ты точно в порядке?
– Точно.
Надя помолчала. Потом спросила осторожно:
– Мам, ты что-то нашла? В доме?
– Нашла кое-что. Разбираюсь.
– Хочешь, я приеду?
Варвара посмотрела на тетрадь. На светлое пятно на стене.
– Нет, – сказала она. – Пока не надо. Потом приедешь. Когда разберусь.
***
Зинаида позвонила сама, что было удивительно: она не любила телефон и пользовалась им только в крайних случаях.
– Ты дочитала?
– Нет ещё, – призналась Варвара.
– Дочитывай. – В трубке что-то трещало: у Зинаиды был старый кнопочный телефон с плохой антенной. – Там в конце есть. Прочти.
– Что там?
– Дочитай, говорю.
***
Следующий обход Варвара делала медленно, намеренно медленно, потому что торопиться было некуда и незачем. Остановилась у каждого дома по очереди. Записывала: кто жил, когда уехал, что осталось.
Дом Степановых: уехали в 2019-м, в окне выросла берёза прямо из подоконника, ветки высовываются в разбитое стекло.
Дом Климовых: живут до сих пор, но хозяин Фёдор Климов, 74 года, сказал Варваре на прошлой неделе: сыну в городе сдамся, надоело одному.
Дом, который она в детстве называла «голубым», потому что его красили в голубой каждое лето: хозяева умерли, наследники не объявились, краска давно облупилась и теперь дом был серый, как все.
Она записывала это методично, не позволяя себе думать о тетради.
Но думала.
Нашла старую фотографию в кармане тетради уже вечером, когда перелистывала страницы в поисках нужного места. Фотография чёрно-белая, небольшая, с зубчатым краем, как делали в советских фотоателье. Женщина лет двадцати пяти, незнакомая. Стрижка короткая, круглое лицо, взгляд прямо в объектив. На руках – грудной ребёнок. Ребёнок смотрел не в объектив, а куда-то в сторону.
На обороте ничего написано не было.
Варвара перевернула снимок, посмотрела на женщину снова, и что-то в ней узнала. Не черты лица. Что-то другое. Прямой взгляд. Упрямый, немного закрытый, как будто фотографировалась не потому что хотела, а потому что надо было.
Такой же взгляд она видела у себя в зеркале каждое утро.
***
– Геннадий, – позвонила она утром. – Та женщина, которую ты видел в апреле восемьдесят шестого. Она была молодая?
– Молодая, – сказал он. – Лет двадцать, может двадцать пять. Темноволосая.
– Лицо помнишь?
– Ну, ночь же была, Варвара. Сорок лет назад.
– Ладно.
– А что?
– Фотографию нашла в тетради.
Долгое молчание.
– Её фотография?
– Не знаю, – сказала Варвара. – Может быть.
– Слушай, – сказал Геннадий, и голос у него стал странным. – Ты, короче, дочитай тетрадь. Там, говорят, есть.
– Зинаида уже говорила.
– Ну вот и я говорю, – сказал он. – Все говорят одно и то же. Дочитай.
***
Письмо лежало в почтовом ящике в четверг. Варвара удивилась, потому что ей никто никогда не писал письмами. Надя присылает посылки, но это через «Почту России» и с уведомлением. А это было просто письмо, в конверте, без обратного адреса. Только имя: «Варваре Соколовой, деревня Горелово».
Она вскрыла его на крыльце, на холоде, потому что в дом заходить не захотела.
«Уважаемая Варвара, меня зовут Сергей Петров, мне 39 лет, я живу в Тюмени. Я ищу информацию о своей матери. Я не знаю её имени. Знаю только, что она приезжала в деревню Горелово Свердловской области в 1986 году и оставила там ребёнка. Этот ребёнок – я. Меня усыновили в Тюмени в 1987 году. Если вам что-то известно, пожалуйста, свяжитесь. Мой номер телефона...»
Варвара дочитала и стояла.
Сергей Петров. Тридцать девять лет. Тюмень.
Она смотрела на письмо, и в голове у неё было тихо, как бывает тихо перед тем, как понять что-то важное.
Девочку звали Татьяной. Это написала Прасковья. «Мать назвала Татьяной». Но потом написала: документы сделали на другое имя.
А этот человек из Тюмени – Сергей. Мужское имя. Его усыновили в восемьдесят седьмом. Значит, он мог быть другим ребёнком. Или...
Или документы переписали. Или мать приходила дважды.
Или Варвара ничего не понимала.
***
Она положила письмо на стол рядом с двумя тетрадями и открыла прасковьину. Нашла страницу, которую пропускала: конец тетради, записи восемьдесят восьмого года. Прасковья писала в это время редко, по нескольку строк.
«Февраль, 1988. Приходила Нина. Сказала: мама, мне надо знать правду. Я сказала: какую правду? Она сказала: ты знаешь. Я не ответила. Она заплакала. Я тоже заплакала. Но не сказала. Пусть живёт, как живёт. Зачем ей знать».
«Март, 1989. Виктор плох. Лежит. Говорит мне на ухо: скажи Варе. Я говорю: потом. Он говорит: потом не будет. Я говорю: будет. Он умер в июле. Я не сказала».
«1996. Варя приезжала с мужем и маленькой Надей. Надя смеётся, играет в огороде. Варя не похожа на Нину. Никогда не была похожа. Я смотрела на неё, на Надю, на мужа её, и думала: всё хорошо. Вот оно и всё хорошо. Зачем ломать».
И последняя запись, 2002 года, почерк совсем разъехался, карандаш продавливал бумагу:
«Скажи Варе. Пусть знает. Она выдержит».
***
Варвара закрыла тетрадь.
Потом открыла снова. Перечитала последнюю строку.
«Она выдержит».
Значит, бабушка знала, что это будет тяжело. Знала и всё равно написала. Написала, но не отослала. Спрятала за иконой.
Рядом с Богородицей.
Не потому что стыдилась. А потому что боялась. Боялась, что Варвара не простит. Что обидится, отвернётся, скажет: зачем ты мне это? Зачем ты молчала всю жизнь?
Варвара посмотрела на светлое пятно на стене.
Нет, подумала она. Нет. Не обиделась бы.
А может, обиделась бы. Она не знала.
***
Утром она долго сидела на крыльце и слушала, как где-то на соседней улице кричит петух, которого Фёдор Климов держит уже, кажется, вечно. Пах воздух прелой землёй и чем-то свежим, почти летним. Варвара держала в руках кружку с остывшим кофе и смотрела на огород.
Огород был заросший. Ещё когда она вернулась в Горелово в девятнадцатом году, огород уже зарастал, и она каждое лето воевала с ним вполсилы, не до победы. Теперь можно было не воевать. Всё равно сносить.
Она думала о Сергее Петрове из Тюмени. Тридцать девять лет. Ищет мать. Написал письмо в деревню, которую сносят.
Откуда узнал про Горелово? Это был вопрос.
Она сходила за телефоном, нашла письмо, набрала номер.
Долгие гудки. Потом:
– Алло?
– Сергей Петров?
– Да.
– Меня зовут Варвара Соколова. Я живу в Горелово. Вы мне писали.
Тишина в трубке. Долгая, не неловкая, а как будто человек собирается с мыслями.
– Варвара Михайловна, – сказал он наконец, и голос у него был осторожный, тихий. – Вы знаете что-нибудь о моей матери?
– Не знаю, – сказала Варвара. – Но у меня есть тетрадь. Там написано про апрель восемьдесят шестого года.
Снова тишина.
– Откуда у вас тетрадь?
– Это бабушкина. Прасковья Ивановна. Она умерла в 2003-м. Я нашла тетрадь за иконой. На прошлой неделе.
Молчание затянулось. Варвара слышала, как на другом конце кто-то дышит, ровно и медленно, как будто старается не выдать себя.
– Скажите, – сказал он. – Вы сами... вы выросли в этой деревне?
– Да, – сказала она. – Всю жизнь.
– Понятно, – сказал он.
Но голос у него говорил другое.
***
После звонка она долго мыла посуду, хотя посуды почти не было. Просто стояла над раковиной и пускала воду, холодную, потом горячую.
Ей было шестьдесят два года. Она прожила в этом доме детство, уехала, вернулась, схоронила мужа, вырастила Надю. Она знала каждую половицу, каждую щель в стенах, каждый гвоздь. Знала, что в кладовке пахнет старыми вениками и чем-то кислым, что за летней кухней до сих пор стоит бочка из-под огурцов, рассохшаяся, нестройная, никуда не годная. Знала, как ведёт себя этот дом в грозу: скрипит в одном месте слева, а не справа, как скрипят все остальные дома на улице.
Знала всё. Кроме одного.
Кем она была.
Или: кем была та девочка, которую в апреле 1986 года привезли ночью, завёрнутую в узел, и оставили у Прасковьи Ивановны Соколовой.
И что стало с той девочкой.
Варвара закрыла воду и посмотрела на свои руки.
Широкие. С короткими пальцами. Не похожие на мамины.
«В деда», – всегда говорила бабушка.
***
Зинаида пришла без звонка, что было её обычным способом. Постучала, открыла дверь, вошла.
– Звонила ему? – спросила она с порога.
– Звонила.
– И?
– И ничего. Разговаривали.
Зинаида поставила на стол банку с вареньем. Брусничное, с прошлого года, Варвара такое любила с детства.
– Сядь, – сказала Варвара.
– Сижу уже.
– Зина, ты скажи мне прямо. Ты знаешь, что я хочу спросить.
Зинаида смотрела на банку с вареньем. Потом на Варвару.
– Ниночка не могла родить, – сказала она наконец. – У неё было что-то с женским. Она об этом не говорила, но Прасковья рассказала мне. Они с Прасковьей всё друг другу рассказывали.
– И когда появилась та женщина с ребёнком...
– Прасковья решила. Быстро решила. – Зинаида говорила ровно, без лишних слов, что было на неё непохоже. – Ниночка хотела дочку. Очень хотела. И вот дочка.
– И мама знала?
– Нинка? – Зинаида помолчала. – Сначала нет. Потом начала догадываться. Это было видно. Но она не спрашивала. Сама не спрашивала. Значит, не хотела знать ответа.
– А я?
– А ты жила и не знала ничего. – Зинаида наконец посмотрела на неё прямо. – Вот и всё, Варя. Больше нечего рассказывать.
Но Варвара видела по её лицу, что есть ещё что-то. Что-то, чего Зинаида не говорила.
***
Май наступил незаметно. Яблони зацвели, та самая, дедова, с расколотым стволом, тоже выбросила белые кисти, и от неё пахло так сильно, что Варвара каждое утро открывала окно специально ради этого запаха.
Она продолжала обходы. Записывала.
Но теперь в тетради появились другие записи:
«7 мая. Позвонил Сергей Петров. Спросил, можно ли прислать фотографию своей матери, которую нашёл через архив. Я сказала: можно. Жду».
«12 мая. Фотографию не прислал. Может, передумал. Может, нашёл что-то другое».
«15 мая. Геннадий принёс самодельный ящик, говорит: возьми на память. Сделал из досок нашего старого сарая, когда сарай разобрал. Ящик маленький, некрасивый, пахнет старым деревом. Взяла».
«18 мая. Прочитала прасковьину тетрадь с начала до конца ещё раз. Заметила, что в сорок восьмом году бабушка писала про войну. Муж пришёл. «Витя пришёл. Живой». Два слова. Больше ничего. Вот как бывает: самое главное – в двух словах».
***
В конце мая приехала Надя.
Не спросила, просто приехала. Появилась с сумками и с таким лицом, как будто всё знала и давно собиралась.
– Я на неделю, – сказала она. – Отпуск взяла.
– Зачем?
– Мам, ну а как ты одна тут.
Они пили чай на кухне, и Надя смотрела на две тетради на столе, и молчала.
– Прочитай, – сказала Варвара.
– Ту?
– Прасковьину.
Надя взяла. Читала долго. Варвара мыла полы, потому что всё равно надо было мыть, а руки должны что-то делать.
Когда она вернулась в кухню, Надя сидела и смотрела в стол. Глаза были сухие.
– Значит, ты не знаешь, – сказала она.
– Нет.
– И не узнаешь, наверное.
– Не знаю. Может, узнаю. – Варвара села напротив. – Есть человек из Тюмени. Сергей Петров. Ищет мать. Написал мне.
– Думаешь, связано?
– Думаю. Но не знаю как.
Надя подняла взгляд.
– Мам, это что вообще такое? Ты кто?
– Варвара Соколова, – сказала она. – Больше я ничего не знаю.
Надя кивнула.
– Ладно, – сказала она. – Будем разбираться.
***
Сергей Петров всё-таки прислал фотографию. Не по почте, скинул на телефон, и Варвара смотрела на маленький экран, щурясь, потому что очки забыла в комнате.
Надя нашла очки, протянула.
Варвара посмотрела на фотографию.
Молодая женщина, лет двадцати пяти. Стрижка короткая, круглое лицо, взгляд прямо в объектив. Прямой, немного упрямый, немного закрытый.
Точно такая же, как та, из тетради.
Та же фотография.
– Надя, – сказала Варвара.
– Что?
– Принеси прасковьину тетрадь.
Надя принесла. Варвара открыла задний карман, нашла старый зубчатый снимок, положила рядом с телефоном.
Они смотрели.
Одна и та же женщина. Один и тот же взгляд.
– Мам, – сказала Надя тихо.
– Да.
– Откуда у Сергея эта фотография?
– Вот именно, – сказала Варвара.
***
Разговор с Сергеем был долгий. Надя ушла в огород, чтобы не мешать.
– Вы прислали фотографию, – сказала Варвара. – Я хочу спросить: откуда она у вас?
– Из архива усыновления. – Его голос был спокойный, осторожный. – Там хранятся документы. Среди них была эта фотография. Написано: «мать».
– Мать, – повторила Варвара.
– Её имя в документах не указано. Только фото и год: 1986.
– Сергей, – сказала она. – У меня такая же фотография. Точно такая же. Нашла в бабушкиной тетради. Бабушка в тетради написала, что в апреле 1986 года к ней приехала молодая женщина с грудным ребёнком из Перми. Оставила ребёнка. Назвала его Татьяной.
Долгое молчание.
– Татьяной, – сказал он. – А меня зовут Сергей.
– Знаю.
– Значит, другой ребёнок?
– Или, – сказала Варвара медленно, – документы переписывали.
Снова молчание.
– Варвара Михайловна, – сказал он. – Вы... вы же сами сказали, что выросли в этой деревне.
– Да.
– И ваша бабушка была Прасковья Ивановна Соколова.
– Да.
– И вы родились в 1964-м, по документам.
– По документам, да.
– По документам, – повторил он.
***
Она дочитала тетрадь в ту же ночь.
Надя спала в соседней комнате: было слышно, как она дышит, ровно и тихо, как всегда.
Варвара сидела на кухне с тетрадью и с фонариком, потому что лампочка мигала весь вечер и наконец перегорела, а новых не было.
Перечитала последние страницы.
«Виктор говорит: скажи Варе. Я говорю: потом».
«Она выдержит».
«Скажи Варе. Пусть знает».
Потом перевернула страницу и обнаружила, что за последней записью 2002 года есть ещё одна. На отдельном листке, вложенном, не вшитом. Листок сложен вчетверо, пожелтел по сгибу.
Варвара развернула.
Почерк был уже совсем плохой, продавленный, буквы разъезжались.
«Варенька. Девочку ты. Мать из Перми. Звали Людмила. Фамилию не сказала. Приехала в апреле, уехала в мае, сказала вернётся. Не вернулась. Нина тебя любила как свою. Ты и была своя. Прости нас всех. Ты выдержишь. Ты всегда выдерживала».
Варвара сидела и держала листок в руках, и фонарик лежал рядом на столе и светил в потолок.
За окном была ночь. Деревня молчала.
Горелово ещё стояло.
И тут позвонил телефон. На экране светилось: «Сергей Петров, Тюмень».
***
А потом случилось то, чего никто из них не ждал.
В следующей части: Варвара едет в Тюмень. Один билет в одну сторону. В кармане пальто – фотография женщины с прямым взглядом.