В небольшой деревенской избе жизнь текла размеренно, неторопливо. В печке потрескивали дрова, лучина тлела на деревянном столе, свечи коптили возле образов. У окна сидела старушка: небольшого росточка, седовласая, круглолицая. Несмотря на многочисленные морщины, на щеках пробивался румянец. Она сидела на лавке и вглядывалась в черное стекло окошка: ночь на дворе, даже собаки уж смолкли.
«Что она там пыталась разглядеть?» Просто смотрела в ночную черноту и улыбалась.
Рядом со старухой на лавке же сидела девочка лет пяти. Она сматывала клубок пряжи. Котенок ей норовил размотать обратно клубок. Так и мешали друг другу: она у котенка отбирала конец клубка, котенок у нее вытаскивал клубок.
«Почему так поздно не спит ребенок?»
На небольшой деревянной кровати лежало тело. Судя по жиденькой бороденке, мужское. Тело было очень худое, желто-синее. Кожа так сильно обтянула кости, что казалось, лежит уже мумия, а не живой человек. Глаза впали, волосы почти все выпали. Да-да, это был живой человек. Хотя какая это жизнь – быть прикованным к кровати, полностью обездвиженным, немощным…Когда каждый вздох дается тяжело, через неимоверные усилия…
Мужик смотрел на розовые щеки старушки, на пухлое личико девочки и завидовал их жизненным силам, их возможностью двигаться, жить полной грудью.
А ведь когда-то, очень давно, он тоже был полон сил. Был румян, белокур, весел. Он любил жизнь, играл на гармони, балагурил. Он любил женщин, они его обожали. Он любил жизнь, а жизнь его баловала.
В юности и молодости он разбивал сердца барышень. Он любил их всех, но больше всего любил себя в этих отношениях. Он наслаждался плотскими утехами. Он обожал, когда вокруг него женщины устраивали разборки за право обладать его телом.
Он не гнушался ни бедными, ни богатыми. Замужние дамы, юные девицы – копилочка побед и завоеваний дамских сердец пополнялась регулярно.
Матушка его обожала и спускала все его детские и юношеские проказы. Потом и молодому человеку не было отказа в материнской любви и заботе. И он принимал как должное положение своей матери в роли его обслуги.
Отец был человеком трудолюбивым, упорным, но очень мягким. Ни разу - никогда – не последовало ни одного наказания за проступок или оплошность. Отец только вздыхал горько да качал головой: ничего путного не вырастет из сына.
А парень рос умным, рукастым, трудяжкой. Был помощником и опорой родителям. Ни слова грубого, ни отказа. Очень их любил. Переживал, что стареют с каждым годом, немощными становятся – поздний он у них был сынок.
Но ох уж эта любовь к женскому полу! Она сжигала его! Затмевала разум. Эмоции и чувства брали верх, он забывал и про труд, и про стариков родителей, и полностью растворялся в удовольствиях.
Сколько неприятностей приносила ему эта любовь к женщинам. И били его регулярно обманутые мужья, и убить грозились родственники девушек. Поговаривали, что одна особо впечатлительная дама даже свела счеты со своей жизнью. Но его уже не волновала дальнейшая судьба покоренных им дамских сердец. Пришел, увидел, победил. И забыл.
Родители очень ждали, что образумится, женится, детишек заведет. Но шли годы, парень превратился в мужчину, а семьей так и не обзавелся.
Вот уж и отца не стало на белом свете. Сильно горевала матушка по мужу своему. А сынок ее все бобылем ходил да девок щупал на сеновале.
Вдруг одним утром не встал с кровати сынок ее. Не смог. Смотрит на мать, глаза большие, испуганные, а сказать ничего не может – не слушается его рот. И руки не слушаются, и ноги. Лежит, плачет.
Испугалась матушка. За лекарем сбегала, а тот приговор озвучил: паралич разбил мужика. Ни с того, ни с сего – вдруг.
Ох, и наплакалась мать. Умылась слезами горючими. Как же она теперь справится? Руки-то уж не те, силы-то уж ушли из тела. А сын молча смотрит на мать, уже и слезы по щекам течь перестали. Смотрит не со страхом, а с сожалением. Мол, извини меня, мать, не хотел я тебе старости такой. Тебя на руках носить хотел, а оно вона как обернулось.
А что уж теперь.
И лежит молодой мужик, истощается. Есть отказался напрочь. Только водицы с ложечки пьет. Да на образа в углу поглядывает – про Бога вспомнил.
Только приноровились к новой-то жизни – скованной, а тут еще напасть одна: дите под дверь подкинули. Младенчик, девочка. Куда им младенец-то? Старухе да паралитику. И отнесли к бабке – повитухе младенца, а та и скажи, что это внучка их. Мать скончалась при родах, но перед этим назвала имя отца. Вроде бы и радость такая, а как быть?
Мать старая пошла по деревне кормилицу искать. Сжалилась одна добрая душа, взяла себе девочку-младенчика. У самой семеро, да дите на вскармливании. Да чего уж тут. Ртом больше, ртом меньше.
Время текло быстро. Вот и девчонка подросла и стала ходить в дом к папке да бабушке сама. Помогает, чем может. А мужик лежит, почти скелет от него остался. Мать совсем старухой стала. Девчонка жизнь в дом приносила, радость. Освещала его своим смехом.
Ох, и болью резало по сердцу мужику лежачему, когда смотрел на девчонку! Жалел-сокрушался, что так пусто жизнь свою прожил. Как ему хотелось дочку свою потешить, понянчить, да куда ему! И сдохнуть уж хотелось, ибо надоело бревном-то лежать. Да господь все не прибирал.
Вот так и угасала жизнь в их доме помаленьку.
И только древняя старуха, жившая на краю деревни возле кладбища, знала, зачем так.