Малуша спешила знакомой тропой вглубь леса, то и дело тревожно озираясь по сторонам. Нынче она припозднилась покинуть дом: с бабой Светаной долгонько возилась. Старуха уже стала на ноги и кое-как ползала по горнице, однако ж работать в полную силу еще не могла. Пришлось девке самой со всем управляться – и скотину кормить, и козу доить, и воду таскать.
Выскочила со двора она уже поздним утром, когда народ вовсю принялся за ежедневный труд. Вестимо, некоторые и видали, как внучка травницы покинула селение, но с расспросами подступаться никто не стал, потому девка опрометью кинулась в лес через поле с пожухлой травой.
Сердце Малуши прыгало в груди не токмо от быстрой ходьбы: предстоящая беседа с Ведагором волновала ее до глубины души. Нынче она принесет ему долгожданную весть об их дитя… али уже не долгожданную для него?
На полпути силы покинули девку, и она остановилась посреди тропы отдышаться. Внезапно позади нее что-то хрустнуло, будто сухая ветка сломалась под чьими-то ногами, и Малуша резко обернулась. Прямо за ее спиной стоял Ведагор – настолько близко, что она невольно вскрикнула. Темные кудри чародея ниспадали на сильные плечи, перетянутые суконным плащом, а в глазах цвета рыжего речного печка плясали жаркие огоньки.
- Пошто пужаешься, лю́бая моя? – вопросил он и порывисто прижал Малушу к себе.
Девка выдохнула:
- Ведагор!
- Ну… я это, кто ж еще… с рассвета тебя на окраине леса поджидаю: мыслил уж, не придешь…
- Как не придти? Что ты! Весть я тебе принесла большую!
- Мне уже все ведомо, - отозвался чародей и отчего-то сжал девку в объятиях еще крепче.
- Откуда же?
- А ты позабыла, кто я таков? – усмехнулся Ведагор. – Прознал я уж, что понесла ты… то сын наш с тобою будет, Малуша! Ему предначертано стать сильным чародеем… возможно, он будет сильнее меня…
- Истину молвишь! – удивленно выдохнула девка. – Дитя наше я под сердцем ношу! Как проведала об этом – места себе не находила! А тут еще и беда с бабушкой приключилась…
- Ведаю я, - сухо бросил чародей. – Замыслила твоя бабка избавиться от дитя нашего! Не гляди на меня эдак, Малуша. Все мне известно…
- Как же? Али еще и дар провидения в тебе открылся?
- Чего нет, того нет, - невесело хмыкнул Ведагор. – Всего открыть я тебе не могу, потому не обессудь… тайные стороны моей жизни не до́лжно узреть никому…
- Я разумею! – закивала Малуша. – А про змия ты мне расскажешь? Бабушка Светана сказывала, ужалил ее на пригорке гад болотный, покуда она коренья собирала…
- Коренья, дабы умертвить нашего сына! – ядовито заметил Ведагор.
Малуша опустила глаза.
- Не серчай на бабушку, любый мой! Христом Богом прошу!
Чародей поморщился:
- Именем Бога вашего умолять не надобно! Своя у меня вера. Но, коли верно рассуждаю, и по вашей вере бабка твоя большой грех задумала!
- Так это… но повинилась она передо мною, покаялась… не со зла бабушка на эдакое дело темное пойти хотела! За меня она тревожится – ох, как тревожится…
- Мыслит, зло я какое тебе причиню?
Ведагор вскинул голову, и глаза его потемнели. Невольно у Малуши сжалось сердце от страха. Девка пролепетала:
- Не угодно ей, дабы одна я с дитем оставалась! Сказывает, народ наш житья мне не даст, от пересудов деться будет некуда!
- Что ж, бабка твоя правду молвила! Пошто не слушаешься ее?
Малуша тяжело вздохнула.
- За Третьяка она меня мыслит отдать! Слово с меня взяла, что исполню ее волю!
- И что ж ты порешила? – блеснул взглядом Ведагор.
- Я с тобой порешила увидаться, а после уж…
- Отринь сомнения, Малуша! – чародей тряхнул ее за плечи. – Али себя тебе не жалко, сына нашего не жалко?
Смягчившись, он отпустил ее и отступил на шаг назад. В его темных глазах полыхал огонь.
- Я не понаслышке ведаю, каково быть изгоем! – произнес Ведагор, с трудом выдавливая из себя слова. – Я сам почитался своим народом сыном чужака. Сказывал уж я тебе историю прежней жизни. Долгие годы нашей семье удавалось скрывать тайну матери, но каковой ценой… Лютан, деревенский старейшина, прознал об этом, и донимал нас много лет подряд… моя мать не давала ему покоя, ибо он втайне желал обладать ею… так текли годы, полные страха, горечи и глухого отчаяния… мой отец взялся за хмельное, и матери было больно наблюдать, как он топчет самого себя… а поделать она ничего не могла… дабы спасти честь матери и нашей семьи, мне пришлось взять в жены дочь Лютана – Ладиславу… я не испытывал к ней ничего, окромя затаенной ненависти… но я пошел на эту жертву во имя матери, отца и сестриц… токмо исход был один – добром дело не кончилось… мать до времени отправилась к праотцам, измученная беспокойной жизнью, а наш народ прознал тайну моего рождения… я вмиг стал для людей изгоем, сыном чужака… мне пришлось бежать из родных мест… так я попал в эти края… дальше ты припоминаешь, вестимо…
Ведагор внезапно отвернулся, дабы не показать Малуше блеснувших на глазах слез. Девка горестно молчала, опустив голову. Наконец, она проговорила:
- Я желаю, дабы наш сын ведал, кто он, и кто его кровный отец! Ежели я пойду за Третьяка, открыть правду будет невозможно!
- А это, лю́бая моя, не твоя забота! – сквозь зубы проговорил Ведагор.
- Как же? – испугалась девка. – Нешто ты… нешто…
- О том покамест мыслить не надобно! – чародей приложил ладонь к ее губам. – Нам нынче о дитя нашем беспокоиться надлежит, и о здравии твоем, Малуша! Будь спокойна: я всегда буду рядом! Все, что в моих силах, сделаю заради счастья нашего… придет срок, и наш сын узнает правду… но нынче кручиниться о другом надобно. Ты дала слово своей бабке Светане, что станешь женой Третьяка… так сдержи его! Пообещай и мне, что не натворишь глупостей! Ты сама ведаешь: обычай людской соблюсти надобно…
На глазах Малуши выступили слезы:
- Все стерпеть можно, Ведагор! И даже житье с немилым под одной крышей. Но готов ли ты сам делить меня с Третьяком?
Чародей стиснул зубы:
- Готов ли я? Ты вопрошаешь, готов ли я?! Уразумей, Малуша: я чародей, но человеческое мне не чуждо… само собою, я не испытываю восторга при мысли о вашей свадьбе с Третьяком, но я также осознаю и иное! Осознаю, что это – необходимая жертва заради того, дабы сын наш рос, как и любое дитя, согласно мирским обычаям! И тебе я не желаю горькой участи, лю́бая моя! Тяжкие испытания грозят вам обоим, ежели вздумаешь избрать иной путь! Не бойся: я обустрою все эдак, что Третьяк ни о чем не проведает! Вам надобно обвенчаться как можно скорее, а остальное – моя забота. Дам я тебе снадобья, о коих и баба Светана твоя слыхом не слыхивала! То травы заговоренные, особые… не догадается Третьяк, что ты чужое дитя под сердцем носишь! Позора не опасайся: его не будет. Ты токмо обещай, что исполнишь все, как мы сговорились…
- Обещаю… - вздохнула Малуша. – Однако все нутро мое противится на поклон к Третьяку идти! Толковали уж мы с ним, и я его прогнала от себя… нешто в ногах валяться у него прикажешь, дабы в жены он меня взял?! Не бывать этому!
Сверкнув взглядом, девка отвернулась в негодовании. Ведагор усмехнулся:
- Не страшись, Малуша: умолять Третьяка не придется. Чую я, жизнь ему нынче не в радость, потому пойдет он на все, токмо бы тебя в жены получить! Ведь он, небось, к вам частенько захаживает?
- Захаживает… бабушка его нынче своим спасителем почитает! Это ведь он ее сыскал в лесу да до деревни на руках нес! Мужики подтверждают: кабы не Третьяк, худо бы дело кончилось…
- Вот как! – усмехнулся Ведагор.
- Но я желаю правду услыхать! Это ведь ты бабушку от змия спас, ты исцелил? Сказывай, молю тебя! Тот волк, коего мужики видали на краю леса – это был ты?
- Сама ведаешь… - отозвался чародей, обжигая ее взглядом. – То я был… а змей тот – чары это все… сильные, темные… древние, как сам лес…
- Что за чары?! – испуганно воззрилась на него Малуша.
- Всего не могу я тебе рассказать… не пужайся: бабке Светане нынче ничего не грозит… но ты должна носить тот оберег, что я для тебя создал! Али не носишь?
Ведагор, нахмурившись, коснулся пальцами девичьей шеи, скользнув под ворот рубахи…
Прикосновение его обожгло Малушу, словно огнем. Вздрогнув, она горячо прошептала:
- Ношу! Здесь он, со мною…
- И впрямь…
Девка припомнила, как давеча перед сном бабка Светана воротила ей чародейский оберег со словами:
«Ты пошто на меня его надела, Малуша? На, возьми! Заради тебя он оберег делал – тебе его и носить… мне чуждые дары без надобности… своя у меня вера, свои обереги. Вот главный из них – крест нательный! А до иных мне нужды нету…»
Ведагор крепко обнял Малушу и припал к ее губам жарким поцелуем.
- Любушка моя… - горячо шептал он. – Ты нынче меня счастливым сделала! Весть-то какая добрая: сын у нас будет! Наше с тобою дитя… ох, чую, таковым мо́лодцем он народится, что не сыщется ему равных…
Молодая травница улыбнулась:
- Ты взаправду рад этому?
- Мыслишь, нет?! Ты мне надежду подарила, Малуша! Ведь жаждал я ведать, что сын у меня будет, наследник, коему дар свой передам, все премудрости тайные… счастлив я, радость моя! Истинно счастлив…
- И я тако же…
- Ну, а коли так, идем в избу ко мне: коротким путем проведу. Нам с тобою теперь о многом потолковать надобно!
…Когда на закате солнца Малуша проскользнула в еще незапертые ворота селения, то тут же наткнулась на кое-кого из своих односельчан. По счастью, в руках у девки была большая корзина с кореньями. Прежде бы народ не стал вопрошать, куда хаживала внучка травницы, а нынче бабы закачали головами:
- Малуша! Да ты, девка, никак сызнова в лес одна бегала? Ой-ей! Намедни токмо бабу Светану от волка Третьяк спас, а ты – в лес шастать вздумала?!
- Я недалече, - соврала та. – По краешку леса бегала за кореньями! Что поделаешь – пора настала снадобья на зиму заготавливать. Кому ж ходить, ежели не мне? Бабушка слаба нынче…
- Ох! Дак пошто не взяла кого-нибудь из наших в подмогу?
- Кого ж? – пожала плечами Малуша. – Всяк своим делом занят! Пошто народ тревожить?
- Негоже это, негоже! – упорствовали бабы, собрав вокруг себя несколько любопытных. – Волки едва ли не к стенам селения подходят, а девка одна по лесу шастает! А коли волки бы тебя подрали, а?
- То-то и оно! – кивали старухи. – Тут без мужика и вовсе в лес соваться не след! Чего удумала, егоза?
Малуша, мысленно проклиная баб, устроивших шумиху, издала еще более тяжкий вздох: впереди на дороге замаячил Третьяк. Дождавшись, покуда девка поравняется с ним, он хмуро вопросил:
- Ты, никак, в лес сызнова бегала?
- Бегала, бегала! – заголосила бабы. – Вот негодница!
Парень, став поперек дороги, тихо прорычал:
- Ты же обещалась мне, Малуша, что не станешь соваться в лес одна!
Девка буркнула:
- Обещалась… да нужда явилась!
- Какова это нужда?! – Третьяк удержал ее за локоть. – А ну, погоди! Не я ли намедни бабу Светану из лесу приволок? Не я ли сказывал, что волка огромного видал? Ты пошто себя не жалеешь, Малуша? Ну, коли себя не жалко, так о бабке своей помысли! Как она переживет, ежели беда с тобою случится?!
- Не случится!
- Пошто эдак уверена?!
- А заговор я один ведаю! Таковой, что ни один зверь лесной меня не тронет! – сквозь зубы процедила девка.
Парень ослабил хватку, на миг оторопев, и Малуша вырвала локоть из его цепких пальцев. Пользуясь случаем, она бросилась к себе на двор. Бабы, меж тем, продолжали негодовать:
- Третьяк, ты бы хоть подсобил девке со сбором кореньев! Она же заради нас старается! Мы всю зиму будем к ним с бабой Светаной хаживать со своими хворями! Подсоби Малуше – сделай милость, коли нынче в округе неспокойно стало!
- Дык… я-то не прочь, - пожал плечами парень. – Да Малуша упрямится!
- На то ты и мужик, дабы зазнобу свою оберегать! – хмыкнул кто-то из баб. – Нешто девку не переломишь? Ступай к бабе Светане да прямиком сказывай: так, мол, и так, не пущу Малушу одну в лес, с нею пойду!
Уши Третьяка заалелись от эдаких слов; он сконфузился, затем разозлился и бросил:
- Нешто один я на всей деревне?! Вона – народу полно! Пущай и навязываются в провожатые! Моя-то помощь ей без надобности!
И, сплюнув сквозь зубы на землю, он махнул рукой и пошел прочь.
Баба Светана же ожидала внучку, трепеща от волнения.
- Ох, Малуша! – всплеснула руками старуха, завидев ее на пороге. – Доброе ли дело – солнце садится, а тебя никак нету!
- Прости, бабушка! – бросилась к ней девка. – Ладно все со мною, как ты тут?
- Да я чего – мое дело ясное, - прокряхтела та, вынимая ухватом горшок из печки. – Ну, садись, вечерять станем, да расскажешь мне обо всем по порядку…
- Что сказывать…
Малуша, присев к столу, расправила подол и опустила глаза.
- А как есть, так и сказывай!
- За Третьяка он наказывает мне идти. Как и ты, бабушка…
Пара невольных слезинок скатилась из-под девичьих ресниц ей на колени.
- Ну, ну, милая! Пошто слезы льешь? О дитя помысли – негоже тебе нынче убиваться-то!
- Да как не убиваться, бабушка? Я же и тебе пообещала, и Ведагору, что исполню все… а сердце-то противится…
Бабка Светана напустила на себя строгий вид:
- А вот ежели бы послушала ты меня еще тогда, в первую нашу с тобою беседу, и беды бы не случилось! А теперь, коли понесла невенчаная, что нам остается-то? Дай Бог, дабы Третьяк в жены взял да ничего не заподозрил! Придется мне голову ломать, эка разум-то ему помутить, дабы не смекнул, что себя ты до времени потеряла!
- Ведагор обещался мне снадобье особое дать… сказывал, ничего Третьяк не смекнет…
- О как! – ахнула травница. – Глядите-ка, снадобье особое! Не потому ли он эдак о тебе печется, что замыслил покинуть, тяжелую-то?
- Что ты, бабушка! – воскликнула в слезах Малуша и кинулась в ноги к старухе, уткнулась лицом в ее подол. – Не покинет он меня! Он так счастлив, что сына я нашего под сердцем ношу!
- Ну-ну… - пробурчала старуха. – Дай-то Бог, дабы все это дело устроилось благополучно… я ведь, Малуша, завсегда по совести жила. Старалась ни словом кого не обидеть, ни делом. Да, по-своему грешна была – бабам отвары от тягости стряпала, а порою и иное случалось… просили меня подсобить скинуть дитя нежеланное… всяко бывало… отмаливала я свои грехи, как мне казалось, да иными делами богоугодными промышляла. А нынче, вот, на большой грех идти готовлюсь: облыжно сказывать Третьяку придется, что дитя ты от него понесла. Скрывать нам с тобою придется немало! Но ты мне дороже всех, внучка. Потому не ропщу я, а сама же и призываю тебя – поди, поди за него замуж, не обрекай себя и дитя свое на позор и людское презрение! Это токмо поначалу страшно… а, как потекут деньки за деньками, свыкнешься, позабудешь страхи свои. Третьяк – парень годный! Он, стало быть, тебя не обидит…
- Ты и впрямь эдак мыслишь, бабушка?
- А то как же… лю́ба ты ему – стало быть, он на все заради тебя пойдет…
- Ох…
- А нынче – садись-ка вечерять, умойся, нарядись да ступай на посиделки с Гостёне! Там, слыхала я, нынче парни с девками собираются… вестимо, и Третьяк придет…
- Да не придет он, бабушка… не охоч он до сборищ шумных!
- А я тебе сказываю, придет! Сердцем чую…
- Не до веселья мне нынче, бабушка! Уморилась я…
Баба Светана подняла бровь:
- Уморилась, со своим чародеем лесным по лесу хаживая? Али страстью своей он тебя утомил?
Малуша молчала, зардевшись. И впрямь, припомнился ей минувший день в избе Ведагора – жаркие его ласки, поцелуи долгие, счастливые мгновения в объятиях лю́бого, полные сладкой неги…
- Так и быть, бабушка, - тихо проговорила Малуша, подымаясь с колен. – Сейчас повечеряем, и я побегу к Гостёне…
- Вот! – закивала травница. – Вот это дело! И гляди: коли Третьяк явится, не дичись его, а заговори ласково.
- Да он сам нынче со мною неласков был! Разозлился, что я в лес одна убежала… ох, бабушка! Что же будет? Он же мне и вовсе не дозволит в лес одной ходить! Как же я с Ведагором видеться стану?!
- А ты покамест об этом не мысли: придумаем что-нибудь. Ты к столу садись: похлебка-то стынет. А уж с Третьяком я чего-нибудь покумекаю!
И баба Светана принялась разливать дымящуюся похлебку по плошкам…
Назад или Читать далее (Глава 22. Долгая ночь)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true