Весна 2018 года
Письмо пришло в конце марта. Настя увидела конверт в почтовом ящике и сначала не придала значения — мало ли кто пишет. Обратный адрес был незнакомый, город на севере, название она даже выговорить не могла. Вскрыла конверт уже в доме. И замерла.
"Здравствуй, дочка. Пишет тебе твоя мать. Татьяна".
Настя перечитала первую строчку три раза, не веря глазам. Потом отложила письмо, посидела, глядя в одну точку. Потом взяла снова.
Письмо было длинное, на трёх листах, исписанных мелким почерком. Видно было, что человек старался, выводил буквы, переписывал, может, не раз.
"Я не знаю, захочешь ли ты читать это письмо. Может, выбросишь, не дочитав. И я пойму. Я не имею права на твоё прощение после всего, что сделала. Но я должна рассказать тебе правду. Про себя. Про свою жизнь. Про то, почему я стала такой.
Я росла в детдоме. Мать лишили прав, когда мне было три года, отца я никогда не знала. В детдоме было тяжело, но не скажу, что плохо — кормили, одевали, учили. Только вот любви не было. Никто меня не обнимал, не жалел, не называл доченькой. Я выросла, не зная, что такое семья.
В восемнадцать лет я вышла в большую жизнь — дура дурой, ничего не умеющая, кроме как выживать. Работала где придётся, жила в общежитиях, по углам. Пить начала не от хорошей жизни — от тоски, от безысходности. С мужиками путалась — тоже от одиночества. А потом встретила твоего отца, Витю. Он был весёлый, простой, с ним было легко. Я думала, вот оно, счастье. Родила тебя. И думала: теперь всё будет хорошо.
Но не получилось. Витя пил, я пила, денег не было, жили впроголодь. А ты росла... Я смотрела на тебя и видела, что не могу дать тебе ничего. Ни любви, ни заботы, ни даже еды нормальной. Я злилась на себя, на Витю, на весь мир. И срывалась на тебе. Просто... любить и заботиться не умела. Меня саму никто не жалел, я не знала, как это делается.
Когда нас посадили с Витей за ту драку, я думала — всё, конец. В тюрьме было время подумать. Много времени. Я лежала на нарах и вспоминала тебя. Твои глаза, когда ты смотрела на меня. В них был страх. А должна была быть любовь. И я поняла, что я чудовище. Настоящее чудовище.
После тюрьмы я приходила к Елене, хотела тебя забрать. Но это было не для тебя — для себя. Я думала, что если заберу дочь, то стану хорошей. Но суд показал: не стала. И Елена — она молодец, что не отдала. Ты там, где тебе хорошо. Где тебя любят.
Я потом долго пила. Несколько лет. Жила на вокзалах, по подвалам. Но однажды случилось что-то. Я лежала в луже собственной мочи и смотрела на небо. И вдруг поняла: или я сейчас умру здесь, и никто даже не узнает, что я была на свете. Особенно ты. Но страшней, если бы ты узнала когда-нибудь, что твоя мать сдохла под забором. И я не захотела, чтобы у тебя была такая память.
Я закодировалась. Устроилась на работу — сначала уборщицей, потом на завод. Сейчас работаю на севере, деньги неплохие. Не пью четыре года. Живу одна. Никого нет, и не надо. Я заслужила.
Пишу тебе не для того, чтобы просить прощения. Прощения мне нет. Пишу, чтобы ты знала: я не всегда была такой. И что я жалею. Очень жалею. О каждом дне, когда ты была голодна. О каждой ночи, когда ты плакала, а я не подходила. О том, что не умела любить.
Если захочешь ответить — напиши. Я буду рада любому слову. Если нет — тоже пойму. Я уехала на север навсегда, адрес обратный на конверте. Может, больше никогда не увидимся. Но я хочу, чтобы ты знала: я есть, твоя мать. И главное, что я в жизни сделала хорошего — родила тебя. А настоящей матерью тебе не стала.
Прощай, дочка. Будь счастлива.
Твоя мать Татьяна".
Настя дочитала письмо и долго сидела, глядя в стену.
В руках дрожали листы. В глазах стояли слёзы, но она не плакала — сдерживалась, дышала глубоко, как перед экзаменами.
Потом встала, взяла письмо и пошла к Елене.
Мать была на кухне. Увидела лицо дочери — и охнула.
— Настя? Что случилось?
— Мам, прочитай, — Настя протянула ей письмо. — От неё. От Татьяны.
Елена взяла конверт, надела очки, начала читать. Читала долго, вдумчиво, иногда останавливаясь и поднимая глаза на дочь. Настя стояла у окна, смотрела на улицу и ждала.
— Ну что скажешь? — спросила Елена, дочитав.
Настя повернулась. Лицо у неё было спокойное, только глаза блестели.
— Я не знаю, мам. Она пишет... жалеет. Объясняет. Но легче мне от этого не становится. Я просто... я всегда думала, что она монстр. А тут... человек. Жалкая, сломанная женщина.
Елена отложила письмо, подошла к дочери, обняла её:
— Ты как хочешь, дочка? Ответить?
— Не знаю, — повторила Настя. — Может, позже. Сейчас не готова.
— Решать тебе, — сказала Елена. — Ты имеешь право не быть готовой. Имеешь право злиться. Простить, когда придёт время. Или не простить.
— А ты что думаешь? — Настя посмотрела ей в глаза. — Ты бы простила?
Елена задумалась. Помолчала, потом ответила честно:
— Я не знаю, дочка. Мне трудно судить. У меня мама была хорошая, я росла в любви. Я не знаю, что такое детдом и как это — не уметь любить. Но я вижу, что она пытается. Пишет, что не пьёт, работает. Может, она правда изменилась. А может, просто жалеет себя. Я не знаю. А ты сама что чувствуешь?
Настя отвернулась к окну. За стеклом таял последний снег, капало с крыши, чирикали воробьи.
— Жалко её, — сказала она тихо. — Почему-то жалко. И злость есть, да. А больше — жалость. Она ведь ничего в жизни не видела хорошего. И меня в это болото тащила. Но сама-то... сама тоже там утонула. Я её прощаю, мам. Но матерью не считаю. Мама — это ты. Ты меня вырастила, ты меня любила, ты за меня дралась в суде. А она... она просто женщина, которая меня родила. И которая сейчас пытается искупить вину. Я могу её пожалеть. Но впускать в свою жизнь — нет.
Елена прижала её к себе крепко-крепко.
— Умница ты моя, — сказала она сквозь слёзы. — Взрослая совсем. Мудрая.
— Это ты меня такой сделала, — ответила Настя. — Ты и папа Коля.
Они стояли обнявшись, и за окном таял снег, и пахло весной, и было в этом что-то очищающее. Прошлое отпускало. Настя прощала. Не для Татьяны — для себя.
Письмо она спрятала в шкатулку, где лежали самые дорогие вещи: первый рисунок, который она нарисовала в первом классе, фотография с выпускного, засушенный цветок из букета на свадьбе. И теперь — письмо от матери.
Ответ она так и не написала. Не сейчас. Может, когда-нибудь потом. А может, и нет. Это было её право.
Но одно она знала точно: у неё есть мама. И мама эта — Елена. А Татьяна... Татьяна просто часть её истории. Болезненная, страшная, но часть. Которую можно отпустить.
***
Мария приехала в село в конце июня, когда сад уже отцвёл.
Елена ждала её с утра — наварила суп, напекла пирожков, постелила свежее бельё в комнате, которая когда-то была Настиной, а теперь пустовала. Настя теперь жила в городе с Серёжей, приезжала на выходные, но комната всегда была готова к приезду детей.
Мария вышла из машины — и Елена ахнула.
Дочь была... другая. Похудевшая, бледная, с кругами под глазами, но при этом светящаяся какой-то внутренней радостью, которую невозможно было не заметить.
— Мам, — сказала она, обнимая её. — Я тебе расскажу кое-что. Только давай сначала чаю.
— Да что случилось-то? — всполошилась Елена. — Ты заболела? На работе проблемы?
— Всё хорошо, мам. Лучше некуда. Я просто устала с дороги.
Они пили чай на веранде, глядя на сад. Мария молчала, собиралась с мыслями. Елена не торопила — знала дочь, та сама скажет, когда будет готова.
— Мам, — начала Мария наконец. — Я тебе давно хотела сказать, но не решалась. У нас с Андреем долго не получалось. С детьми.
Елена замерла с чашкой в руках.
— В смысле — не получалось?
— В прямом. Мы пытались пять лет. Пять лет, мам. Обследования, врачи, анализы, надежды — и каждый раз разочарование. Я думала, с ума сойду. Андрей держался, но я видела, как ему тяжело. Он тоже детей хотел, не меньше моего.
Елена смотрела на дочь и не узнавала. Мария всегда была такой уверенной, такой успешной — юрист, карьера, квартира в городе. А тут...
— Почему же ты молчала? — спросила она тихо. — Почему не сказала?
— А что бы я сказала? — горько усмехнулась Мария. — "Мам, у меня не получается забеременеть"? Ты бы переживала, нервничала, а мне и так было плохо. Я думала, справимся сами.
— И справились?
— Справились, — Мария улыбнулась, и в этой улыбке было столько счастья, что у Елены защемило сердце. — Мы решились на ЭКО.
— На чего?
— Экстракорпоральное оплодотворение, — объяснила Мария. — Когда яйцеклетку оплодотворяют в пробирке, а потом подсаживают в матку. Долго, сложно, дорого. Но это был единственный шанс.
Она помолчала, потом продолжила:
— Первый раз не получилось. Я так плакала, мам... Думала, всё, конец. Андрей сказал: давай ещё раз. Взяли кредит. Второй раз — опять неудача. Врачи говорили: может, не ваше, может, надо смириться. А я не могла смириться. Я так хотела ребёнка... так хотела...
Голос её дрогнул. Елена взяла её за руку:
— Маша, не надо, если тяжело...
— Надо, мам. Ты должна знать. Третий раз мы поехали в другой город, в лучшую клинику. Продали машину, которую Андрей от родителей получил. Вложили всё. И — получилось. Представляешь?! Врачи сказали: у нас будет двойня.
— Двойня? — ахнула Елена. — То есть... двое?
— Двое, мам. Два малыша. Я сейчас на двенадцатой неделе. Уже прошла все риски, всё хорошо. Сердцебиение есть, растут, развиваются. Я — самая счастливая женщина на свете.
Она расплакалась. Елена обняла её, прижала к себе, и они сидели так, обнявшись, и плакали вместе.
— Господи, Маша, — шептала Елена. — А я и не знала. А я и не представляла, через что вы прошли.
— Мы прошли, мам. Главное теперь у нас будут дети. Твои внуки.
— Мои внуки, — повторила Елена. — Ещё двое. Господи, спасибо тебе.
Они проговорили весь вечер.
Мария рассказывала про ЭКО: про гормональные уколы, от которых она набирала вес и скакало настроение; про бесконечные УЗИ, на которых каждый раз боялись увидеть, что ничего не получилось; про страхи, что случится выкидыш, что дети родятся больными.
— Я каждый день боялась, мам. Каждый день. А теперь... теперь я просто счастлива. Даже тошнота по утрам — и та счастье. Потому что это значит — они там, растут.
— Тошнота? — переспросила Елена. — Ты поэтому такая худая?
— Поэтому, — кивнула Мария. — Есть почти не могу. Но ничего, врачи сказали, после первого триместра отпустит.
Николай, вернувшийся из ФАПа, слушал молча, потом подошёл к Марии, обнял:
— Маша, ты молодец. Вы с Андреем молодцы. Столько выдержать — это какую надо силу воли иметь!
— А я и не знала, что у меня есть сила, — призналась Мария. — Думала, слабая, безвольная. А оказалось — могу. Ради детей всё могу.
Она посмотрела на Елену:
— Мам, я знаешь, о чём думала всё это время? О тебе. О том, как ты нас с Федей одна растила. Как за Настю боролась. Как ты никогда не сдавалась. Я думала: если мама смогла, то и я смогу. Ты для меня пример.
Елена снова расплакалась.
— Девочка моя, — сказала она сквозь слёзы. — Какая же ты у меня добрая и хорошая.
— Я хочу быть такой же мамой, как ты, — сказала Мария. — Чтобы мои дети знали, что за ними — стена. Что их любят просто так, не за оценки, не за успехи, а просто потому, что они есть.
— Будешь, — твёрдо сказала Елена. — Ты уже такая. Просто не знаешь ещё.
***
Беда пришла неожиданно.
Елена чувствовала себя нормально. Ну, думала, возраст — то спина заболит, то давление скакнёт. В сорок восемь лет это нормально. А в пятьдесят восемь — тем более. Она не придавала значения усталости, не обращала внимания на странные тянущие боли внизу живота. Думала — климакс, или погода, или просто переработала.
Николай заметил первым.
— Лена, ты чего бледная? — спросил он как-то вечером. — Устала?
— Да нормально, — отмахнулась она. — Дел много. Столько всего надо успеть.
— Ты съезди в город к врачу, — посоветовал он. — Проверься. Давно не была?
— Давно, — призналась она. — Да всё некогда.
— Найди время. Я тебе запись сделаю.
Он сделал. Записал жену на полное обследование в районную больницу. Елена поехала без особой охоты — ну что там могут найти? Возрастное, обычное.
А нашли опухоль.
— Елена Ивановна, — сказала врач, глядя на снимки УЗИ. — У вас образование в матке. Миома, но большая. Нужно делать операцию.
— Какую операцию? — не поняла Елена. — Вырезать?
— Да. Удалять матку. Плюс нужно взять биопсию, чтобы исключить злокачественное образование. По предварительным данным — миома, доброкачественная. Но тянуть нельзя, может перерасти.
Елена сидела в кабинете и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Матку удалять. Орган, которым она родила двоих детей. Который носил Федю, Машу. Который был частью её, её женской сутью.
— Это обязательно? — спросила она тихо.
— Обязательно, — твёрдо сказала врач. — Если не сделаем, может быть хуже. Поверьте, я таких случаев навидалась. Операция не самая сложная, восстановитесь. Главное — не тянуть.
Елена вышла из больницы, села на лавочку и заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему, навзрыд, как ребёнок. Ей было страшно.
Домой она вернулась поздно. Николай ждал на крыльце, курил в темноте.
— Ну что? — спросил он, глядя на её лицо.
Елена села рядом, долго молчала, потом сказала:
— Опухоль, Коль. В матке. Надо удалять.
Он обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как дрожат его руки.
— Мы справимся, — сказал он. — Я с тобой.
— Я боюсь, Коль. Очень.
— Я тоже боюсь, — признался он. — Но мы вместе. А вместе — легче.
***
Операцию назначили на середину октября.
Новость разлетелась по семье мгновенно. Первой приехала Настя — бросила учёбу, взяла академ, хотя до диплома оставался всего год. Влетела в дом, обняла Елену и разревелась.
— Мама, ты чего молчала? Я бы сразу приехала! Зачем ты одна?
— Я не одна, — улыбнулась Елена. — У меня папа Коля есть.
— Я всё равно буду здесь, — твёрдо сказала Настя. — Я никуда не уеду, пока ты не поправишься.
— А учёба?
— Академический отпуск. Сейчас не до учебы. Ты главнее.
Федя приехать не мог — служба, но звонил каждый день. Мария была на позднем сроке — живот уже большой, двойняшки толкались, но она тоже рвалась приехать. Елена еле уговорила остаться дома.
— Ты с ума сошла? — говорила она дочери по телефону. — Тебе рожать через два месяца. Сиди дома, береги себя.
— Мам, я волнуюсь!
— Я знаю, дочка. Я тоже волнуюсь. Но так надо. Я справлюсь.
В больницу Елену положили за два дня до операции.
Николай остался с ней — договорился на работе, взял отпуск. Настя приезжала каждый день с утра до вечера, сидела рядом, держала за руку, рассказывала всякие глупости, чтобы отвлечь.
В палате было светло, чисто, пахло лекарствами. Елена лежала, смотрела в потолок и думала о жизни. О том, сколько всего было в её жизни. Думала о Витьке, о Феде с Машей, о Насте, о Коле. Хорошую она жизнь прожила, даже умереть не страшно…
***
Операция длилась три часа.
Настя и Николай сидели в коридоре. Почти не разговаривали. Только ждали.
— Всё будет хорошо, — повторяла Настя, как заклинание. — Всё будет хорошо.
— Будет, — кивнул Николай. — Она сильная.
Когда из операционной вышел хирург, они вскочили одновременно.
— Всё хорошо, — устало сказал он, снимая маску. — Опухоль удалили, матку тоже. Биопсия показала — доброкачественная. Жить будет долго и счастливо.
Настя разрыдалась. Николай обнял её, и они стояли в коридоре больницы, оба мокрые от слёз, и не могли остановиться.
***
Елена очнулась от наркоза медленно, будто выныривая из глубокой воды.
Сначала — звуки. Где-то пикал прибор, кто-то ходил, разговаривали в коридоре. Потом — ощущения. Тело чужое, тяжёлое, не своё. Болит где-то внизу, но терпимо.
Она открыла глаза.
Рядом сидел Николай. Усталый, небритый, с красными глазами, но улыбающийся. А за ним — Настя. Тоже уставшая, заплаканная, но счастливая.
— Мама! — шепнула Настя. — Ты проснулась!
— Проснулась, — еле слышно ответила Елена. — Живая?
— Живая, — сказал Николай, беря её за руку. — Всё хорошо, Лена. Опухоль доброкачественная. Всё позади.
Елена перевела взгляд на дверь. Та была приоткрыта, и в коридоре она увидела их. Федя — в форме, с усталым лицом, но здесь. Рядом с ним Вероника и дети, которые махали руками. И Мария — с огромным животом, держась за стену, но тоже здесь, тоже приехала, несмотря на все уговоры.
— Они все здесь, — прошептала Елена. — Все приехали.
— Конечно, — сказал Николай. — Ты же наша самая родная.
Елена закрыла глаза. По щекам текли слёзы, но это были не слёзы боли. Это были слёзы счастья.
"Ради этого стоило жить, — подумала она. — Ради них. Ради этой минуты, когда я открываю глаза и вижу, что я не одна. Что я нужна. Что меня любят".
Это 14 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь