Рассудок вернулся ко мне лишь тогда, когда багровое солнце уже начало свой медленный спуск к горизонту... Неужели я провёл в беспамятстве весь световой день? Неужели всё пережитое ночью — лишь причудливая игра моего воспалённого воображения, очередной яркий всполох в мире грёз?
Внезапно моё сердце и разум сковала такая беспросветная, удушающая тоска, какой я не ведал прежде... Я посмотрел на стены своего особняка, и впервые за долгие годы уединения мой дом предстал передо мной в ином свете... Он больше не был уютной гаванью — теперь он казался исполинским, роскошно украшенным саркофагом, в котором я день за днём, по собственной воле, заживо погребаю самого себя...
***
Вечер тянулся бесконечно. Я застыл в кресле своего кабинета, словно каменное изваяние, в то время как сквозняк заставлял пламя свечей исполнять свой предсмертный танец... Старинный фолиант, полный мудрости ушедших веков, забытый и ненужный, лежал на коленях... Мой взгляд, устремленный в пустоту, не находил зацепки в реальности. Какая-то неведомая, свинцовая меланхолия отравляла мой разум.
Что изменилось во мне? Почему привычные стены затворника вдруг стали казаться тесными? Образ той девушки, вырванной из когтей реки, преследовал меня... Была ли она настоящей или это лишь очередной плод моего больного, изголодавшегося по чудесам сознания? Голова раскалывалась от этих противоречий, реальность мешалась с вымыслом, превращая мои мысли в липкий, серый туман...
Следя за тем, как тени на стенах сплетаются в причудливые, пугающие узоры, я не заметил, как тяжелые веки сомкнулись. Громоздкая книга соскользнула на пол, и глухой стук о ковер стал последним звуком, который я услышал перед тем, как окончательно провалиться в забытье...
Меня пробудил едва уловимый звук — тихий, крадущийся шорох, похожий на шелест сухой листвы... Я резко выпрямился в кожаном кресле, ощущая, как липкий холод страха ползет по позвоночнику. Свечи давно догорели, оставив после себя лишь горький запах воска... В густых сумерках у окна застыл темный силуэт...
Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. В мертвенно-бледном сиянии луны я узнал её... Вчерашняя незнакомка стояла неподвижно, сложив руки, и её взгляд, казалось, прошивал меня насквозь... Ослепленный внезапным восторгом, я бросился к ней, заключая в объятия... Она была здесь! Холодная, но осязаемая. От её волос исходил тонкий аромат речной тины и ночного тумана... Она не была призраком, она была плотью и кровью, моим триумфом над смертью.
Той ночью я впервые познал вкус поцелуя... И той же ночью, впервые в своей жизни, я познал истинный, леденящий душу ужас, пришедший ко мне во сне...
Мне явилась она… Таинственная гостья, чье имя осталось непроизнесенным, скользила в моем видении в платье цвета запекшейся крови и полуночи. В ее тонких, почти прозрачных пальцах был зажат массивный клинок, чья сталь жадно ловила мертвенные отблески луны...
Кошмар перенес меня в незнакомый зал, пропитанный запахом тлена... Девушка, подобно хищной птице, восседала на груди распростертого юноши, методично вонзая лезвие в его плоть. Ее руки работали с пугающей четкостью гильотины: взлет — и сокрушительный удар, погружающий металл всё глубже... В вязкой тишине сна я отчетливо слышал, как с влажным треском рвутся волокна мышц и с сухим хрустом сдаются кости под натиском стали... Эта жестокость была невыносимо, противоестественно реальной...
Я был парализован, не в силах отвернуться от этой кровавой мессы. Когда грудная клетка несчастного превратилась в развороченную, сочащуюся тьмой бездну, дева внезапно припала к ней. Она черпала теплую багровую влагу ладонями, словно утоляла жажду у лесного ручья, и утробные звуки ее наслаждения эхом отдавались в моей голове...
***
Я пробудился в холодном поту, сдавленно вскрикнув. Комната была пуста. Лишь тяжелые тени в углах напоминали о недавнем присутствии... Неужели она снова исчезла, оставив после себя лишь этот кошмарный след?
Она стояла на террасе, окутанная предрассветным туманом. Ее хрупкие ладони обнимали бледные плечи, а взгляд был устремлен туда, где небо начинало наливаться свинцовым холодом зари.
— Любимая! — я припал к ее ногам, отчаянно обхватив ее тонкую талию. — О, жизнь моя! Я видел нечто ужасное... Сон, пропитанный кровью и безумием! Настоящий морок!
Она коснулась моей щеки пальцами, холодными, как речная вода, но глаза ее по-прежнему были прикованы к линии горизонта, за которой готовился взойти пылающий диск солнца.
— Это лишь игра теней, Леон... Всего лишь видение, порожденное твоим усталым разумом, — ее голос звучал отстраненно и мелодично, словно шелест прибрежного камыша.
Я резко вскинул голову, вглядываясь в ее совершенные черты... В этот миг она наконец опустила взор своих небесно-голубых глаз на меня, и в их бездонной глубине я почти утонул.
— Твое имя! — выдохнул я, едва сдерживая дрожь. — Молю, скажи мне, как тебя зовут! — мой голос окреп, наполняясь властным нетерпением.
— Есения, — ответила она с едва уловимой, почти призрачной улыбкой на губах. — Мое имя Есения, это значит «прекрасная»...
Она произнесла это так тихо, что я задался я вопросом: кто же из нас на самом деле стал спасителем в ту роковую ночь на реке? И не была ли эта встреча началом моего окончательного падения в бездну?