ГЛАВА 5: ПРИЕЗД
Салон самолета гудел ровным, убаюкивающим гулом двигателей. За иллюминатором расстилалось бескрайнее белое одеяло облаков, такое плотное, что казалось, по нему можно пройти пешком. Елена сидела, пристегнутая ремнями, и не могла найти себе места. Она уже в сотый раз поправила воротник блузки, одернула юбку, проверила, на месте ли сережки — маленькие жемчужины, которые подарила мама на совершеннолетие. Мама... если бы она знала, куда летит ее дочь.
Рука Адама лежала поверх её ладони — теплая, тяжелая, чуть влажная от волнения. Это тепло должно было успокаивать, но сегодня оно не помогало. Дрожь мелкой рябью пробегала по телу каждый раз, когда Елена представляла предстоящую встречу.
— Волнуешься? — тихо спросил Адам, заглядывая ей в лицо. В его глазах читалась такая же тревога, хотя он старательно пытался это скрыть.
Елена слабо улыбнулась, теребя ремешок сумочки. Кожаный ремешок уже покраснел от её пальцев.
— Очень. У меня такое чувство, будто я лечу на допрос. Или на казнь. Помнишь фильм «Список Шиндлера»? Вот там сцена, когда люди заходят в газовую камеру... Я сейчас примерно так себя и чувствую.
— Лена, не говори так, — Адам нахмурился, но в голосе его не было осуждения, только боль от того, что она так мучается. — Всё будет хорошо. Просто держись рядом со мной. И ничего не бойся.
— Легко сказать — не бойся, — она повернулась к нему, и в её глазах блестели непролитые слезы. — А если твоя мама начнёт кричать? Если выгонит прямо с порога? Если скажет, чтобы я убиралась?
Адам покачал головой, и в этом движении было что-то древнее, унаследованное от предков:
— Моя мама не кричит на гостей. Она воспитана по-другому. Она может молчать, может смотреть холодно — так, что внутри всё замерзает. Может говорить колкости, делать вид, что тебя не существует. Но кричать не будет. Никогда. Это ниже её достоинства.
Елена нервно усмехнулась:
— Молчаливый ледник — это лучше, чем извержение вулкана?
— Лучше, — Адам сжал её пальцы. — Лёд можно растопить. На это нужно время, терпение и много-много тепла. Но можно. А пепел после извержения уже ничего не склеит.
Они замолчали. Стюардесса прошла по проходу, собирая пустые стаканчики. За иллюминатором облака стали редеть, и в разрывах показалась земля — зеленая, с коричневыми прожилками дорог и серебряными нитями рек.
— Смотри, — Адам кивнул в окно. — Это уже Кавказ. Видишь горы?
Елена прильнула к стеклу. Вдалеке, на горизонте, поднимались снежные вершины, такие величественные и древние, что захватывало дух. Они казались нерушимыми, вечными — как традиции, о которых говорил Адам.
— Красиво, — прошептала она. — Страшно красиво.
Стюардесса объявила о начале снижения. Елена судорожно сжала его руку и зажмурилась. Обратного пути не было. Через полчаса она ступит на землю, которая либо примет её, либо отвергнет.
---
Трап, жаркий воздух, пахнущий югом, степью и бензином, ослепительное солнце. Елена вышла из самолета и зажмурилась — московская хмарь осталась где-то в другой жизни. Здесь небо было пронзительно-синим, а воздух — густым и пряным, как восточный чай с травами.
— Боже, как жарко, — выдохнула она, расстегивая легкий кардиган.
— Это юг, — улыбнулся Адам, но в глазах его читалось напряжение. — Привыкай. В сентябре здесь часто ещё лето.
Они прошли в здание аэропорта — небольшое, уютное, с национальным орнаментом на стенах. Получили багаж. Елена поймала на себе несколько любопытных взглядов — местные женщины в платках провожали её глазами, мужчины в костюмах и при галстуках смотрели сдержанно, но внимательно.
На выходе из аэропорта их обдало волной горячего воздуха, смешанного с выхлопными газами. Рядом сигналили машины, носильщики тащили чемоданы, пахло шаурмой и дынями. Елена чувствовала себя инопланетянкой, высадившейся на чужую планету.
Адам быстро поймал такси — старую, потрепанную жизнью «Ладу» с водителем-чеченцем в кожаной кепке. Он заговорил с ним на своем языке — гортанном, быстром, с незнакомыми интонациями. Елена не понимала ни слова и чувствовала себя отрезанной от мира, глухонемой в чужой стране.
Водитель дружелюбно кивнул, поглядывая на неё в зеркало заднего вида с нескрываемым любопытством. Елене стало не по себе — она вдруг остро осознала, что здесь всё по-другому: взгляды, жесты, сам воздух.
Машина понеслась по широким улицам. Елена смотрела в окно, и удивление постепенно вытесняло страх. Мечеть «Сердце Чечни» сияла золотом и бирюзой, высотки делового центра взмывали в небо, фонтаны переливались на солнце всеми цветами радуги.
— Красивый у вас город, — призналась она. — Честно говоря, я думала, будет по-другому.
— Чего ты ожидала? Развалин и ослов? — усмехнулся Адам, но в голосе его не было обиды, только легкая ирония.
— Ну... не знаю. Чего-то более восточного, что ли. Базаров, завалюх , — она улыбнулась. — А тут современный европейский город.
— Грозный отстроили заново, — сказал Адам, и в голосе его зазвучала гордость. — После войн почти ничего не осталось. Но люди вернулись, построили всё заново. Это теперь один из самых красивых городов на Кавказе. Рамзан Кадыров много сделал для республики, ты не представляешь.
Он говорил с такой любовью к родине, что Елена вдруг остро осознала: эта земля держит его крепче любых цепей. И если она встанет между ним и этой землей — кто победит в этой битве?
Такси свернуло во двор обычной многоэтажки. Лавочки, бабушки в длинных платьях и платках, качели, клумбы с бархатцами — всё как везде, только говор у бабушек был другой, да взгляды — тяжелее.
Адам расплатился и вышел. Елена замерла у машины, вцепившись в ручку чемодана так, что побелели костяшки.
— Приехали, — тихо сказал Адам, и в его голосе тоже звучало напряжение.
Она оглядела двор: обычная девятиэтажка, облупившаяся краска на скамейках, сушится белье на балконах. Ничего экзотического. Но сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на всю улицу.
— Подожди меня здесь, у подъезда, — Адам взял её за плечи, заглянул в глаза. — Я зайду первый. Скажу, что мы приехали. А потом позову тебя. Хорошо?
— А если они не захотят меня видеть? — выдохнула Елена, и в голосе её звучал неподдельный ужас.
— Увидят. — Он поцеловал её в лоб. — Я обещаю.
Он скрылся в подъезде. Дверь с металлическим скрежетом захлопнулась за ним. Елена осталась одна.
Бабушки на лавочке зашептались, разглядывая незнакомую девушку с чемоданом. Одна из них, в темном платке, даже привстала, чтобы лучше рассмотреть. Елене захотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть. Она стояла посреди чужого двора, под прицелом десятка любопытных глаз, и ждала приговора.
---
В квартире пахло домом — едой, чистотой, коврами и еще чем-то неуловимым, родным, от чего у Адама сжалось сердце. Этот запах он помнил с детства, он въелся в стены, в шторы, в его воспоминания.
Из глубины коридора тут же выбежала мать. Маленькая, сухонькая, в длинном темном платье и белом платке, она двигалась удивительно быстро.
— Адам! Сынок! — она обняла его, прижала к себе с такой силой, будто боялась, что он снова исчезнет. — Наконец-то! А мы уж заждались.
Она вытерла набежавшие слезы кончиком платка и заглянула ему за спину, ожидая увидеть чемоданы.
— А где вещи? Ты один?
Адам сделал глубокий вдох. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мама, я не один. Со мной девушка. Её зовут Елена. Она ждёт внизу. Я хочу вас познакомить.
Тишина стала осязаемой. Воздух в прихожей, казалось, загустел, превратился в кисель. Из комнаты вышли сестры — старшая Лейла, двадцати семи лет, с лицом матери — такая же строгая и неприступная, и младшая Танзила, девятнадцатилетняя, с мягкими чертами и испуганными глазами.
Их лица вытянулись одновременно, словно они увидели привидение.
— Какая девушка? — голос матери стал ледяным, как вода в горном ручье зимой. — Зачем ты её привёз?
— Это моя невеста, мама. Я хочу, чтобы вы приняли её.
Мать молчала. Лицо её превратилось в каменную маску, глаза потемнели. Сестры переглянулись, и в этом взгляде читалась паника.
Адам, не дожидаясь ответа — или боясь, что ответ будет «нет», — вышел в подъезд и махнул рукой Елене. Она подхватила чемодан и поднялась на лифте. Когда двери открылись, Адам взял её за руку и ввёл в квартиру.
Она переступила порог — и оказалась лицом к лицу с тремя женщинами, которые смотрели на неё так, будто она принесла чуму.
— Здравствуйте, — Елена попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Очень приятно познакомиться. Спасибо, что приняли.
Голос её дрожал, но она старалась держаться.
Мать молчала. Её взгляд медленно, как сканер на таможне, прошёлся по Елене — от светлых волос, собранных в небрежный пучок, до скромных туфель на невысоком каблуке. Оценила блузку, юбку ниже колена, отсутствие косметики на лице. В этом взгляде не было ни тепла, ни интереса — только холодная оценка.
Сестры тоже молчали. Лейла смотрела исподлобья, Танзила отвела глаза — ей было неловко, стыдно за эту сцену.
Тишина длилась, казалось, вечность. В реальности прошло, наверное, секунд пятнадцать, но для Елены это были годы.
Наконец мать сухо произнесла одно-единственное слово:
— Проходи.
И развернулась, уходя в глубину коридора. Сестры молча последовали за ней — как солдаты за командиром.
Адам и Елена остались в прихожей с чемоданами. Елена смотрела на него с ужасом, губы её дрожали, на глазах выступили слезы. Ей хотелось развернуться и убежать, сесть в первый же самолет обратно, в Москву, в её безопасную маленькую квартиру.
— Держись, — шепнул Адам, сжимая её руку. — Это только начало.
— Я не выдержу, — прошептала она в ответ. — Адам, я не выдержу.
— Выдержишь. Ты сильная.
---
Их пригласили в гостиную — просторную комнату с огромными коврами на стенах, с низким диваном, с большим столом, накрытым скатертью с национальным орнаментом. Елена села на краешек дивана, стараясь занимать как можно меньше места. Мать расположилась напротив, в кресле, которое явно было её троном. Сестры расселись по бокам, как придворные дамы.
Мать обращалась только к Адаму, полностью игнорируя гостью. Елена для неё как будто не существовала.
— Ты почему не предупредил? — голос матери был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Мы бы подготовились. Накрыли стол по-человечески, позвали родственников. А так — непорядок. Люди увидят, что у Заремы гости, а она не готова. Что подумают?
— Я боялся, что ты скажешь «нет» и не захочешь видеть, — честно ответил Адам.
Мать усмехнулась, но усмешка вышла горькой:
— Правильно боялся.
Пауза. Затем она перевела взгляд на Елену — впервые за всё время.
— Как тебя зовут?
— Елена.
— Ты мусульманка?
— Нет, — тихо ответила Елена.
Мать бросила короткую фразу сестрам на чеченском. Елена не поняла слов, но тон был красноречивее любых переводов: разочарование, осуждение, приговор.
— Мама, давай не будем начинать с этого, — вмешался Адам, стараясь говорить спокойно. — Мы приехали с миром. Лена хочет узнать нашу семью, наши традиции. Она уважает нас.
Мать прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то опасное:
— Уважает? А то, что ты сына у матери украла — это уважение? Пять лет я его ждала, пять лет молилась, чтобы он вернулся. А он возвращается с чужой женщиной.
Елена побледнела так, что, казалось, кровь отхлынула от лица совсем. Адам вскочил:
— Мама! Я сам принял решение. Лена ни при чём. Не смей её обвинять.
Мать тоже поднялась, и теперь они стояли друг напротив друга — мать и сын, разделенные пропастью непонимания.
— Ни при чём? — голос её зазвенел, как натянутая струна. — Она приехала в мой дом! Она будет сидеть за моим столом! И я должна молчать? Ты забыл, кто твои предки?
Старшая сестра Лейла подошла к матери, тронула за плечо:
— Мама, успокойся. Не надо при гостье. Потом поговорите.
— Какая она гостья? — мать отмахнулась, но в голосе её появились усталые нотки. — Она — разлучница. Она украла моего сына.
Елена сидела ни жива ни мертва. Слёзы текли по щекам, но она даже не замечала их. В вишневом платье, которое она выбрала специально, чтобы выглядеть скромно и достойно, она чувствовала себя голой и беззащитной под этим взглядом.
— Если ты будешь так говорить, мы уйдём, — твёрдо сказал Адам. — Прямо сейчас. Вернёмся в аэропорт и улетим обратно. И ты больше никогда меня не увидишь.
Мать посмотрела на него с вызовом. Несколько секунд они мерили друг друга взглядами. Потом она перевела глаза на плачущую Елену. Что-то дрогнуло в её лице — возможно, воспоминание о собственной молодости, о том, как она сама когда-то входила в дом свекрови.
Она устало махнула рукой сестрам:
— Заберите её. Покажите комнату. Пусть отдохнёт с дороги. А ты, — она указала на Адама, — останься. Нам есть о чём поговорить. Без свидетелей.
Сестры подошли к Елене. Лейла взяла её за локоть — не грубо, но настойчиво, как медсестра, ведущая пациента в процедурный кабинет. Елена поднялась, ноги не слушались.
Она обернулась на Адама. Он кивнул: иди, я приду.
Дверь за ней закрылась.
Адам остался один на один с матерью. Она села в своё кресло, сложив руки на коленях, и посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом — так смотрит судья на подсудимого перед вынесением приговора.
— А теперь рассказывай. Всё рассказывай. И подумай, как ты будешь просить прощения у Аллаха и у отца. У тебя есть час, не больше.
ГЛАВА 6: ЛЕДЯНОЙ ПРИЕМ
Комната, куда привели Елену, оказалась маленькой и тесной — бывшая комната сестер, судя по двум кроватям и старенькому шкафу. На стене висел коврик с изображением мечети, на подоконнике стояли цветы в горшках — герань и алоэ. Пахло пылью и сухими травами.
Лейла указала на ближайшую кровать:
— Располагайся. Ванная в конце коридора. Ужин будет через час. Постарайся не опаздывать. Мама не любит, когда ждут.
Елена вытерла слёзы рукавом, стараясь взять себя в руки:
— Спасибо. Извините, что так вышло. Я правда не хотела никого расстраивать.
Младшая, Танзила, которая до этого молчала, тихо произнесла:
— Ты не расстраиваешь. Ты пугаешь. У нас так не принято — привозить незнакомых девушек в дом, знакомить с матерью. Это… это позор для семьи. Все соседи будут говорить.
Лейла одёрнула сестру:
— Танзила, не надо.
— А что? Пусть знает, — Танзила упрямо вздёрнула подбородок. — Она приехала сюда, ничего не понимая. Думает, у нас как в Москве — свободные нравы, гуляй — не хочу. А у нас другие законы.
Елена кивнула, принимая удар:
— Я понимаю. Правда. Я не настаиваю, чтобы меня любили. Я просто хочу, чтобы Адам был счастлив. А он… он счастлив со мной. Он сам так сказал.
Лейла с интересом посмотрела на неё. В этом взгляде появилось что-то новое — не враждебность, а любопытство.
— Он правда так сказал?
— Да. — Елена достала телефон, показала переписку. — Вот. Он пишет мне каждый день. Даже когда мы в Москве, он всё время со мной. Я не заставляла его, не уговаривала. Он сам выбрал.
Танзила отвела взгляд. Лейла молчала, обдумывая.
— Отдыхай, — наконец сказала она. — У тебя тяжелый день. И… не выходи без нужды. Мама не любит, когда чужие ходят по дому.
Они вышли. Елена осталась одна.
Она села на кровать, провалилась в пыльную мягкость, и дала волю слезам. Плакала она долго, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. В голове крутились мысли: «Зачем я приехала? Дура, какая же я дура. Надо было слушать маму, оставаться в Москве, не ввязываться в эту авантюру».
Но где-то глубоко внутри теплилась надежда: Адам обещал, что всё будет хорошо. А Адам никогда не обманывал.
---
На кухне мать и Адам сидели друг напротив друга. Перед ними остывал чай в пиалах — мать даже не притронулась к своему, только машинально помешивала ложечкой, создавая в жидкости крошечный водоворот.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — голос её звучал устало, без прежней стали. — Ты позоришь семью. Ты привёз русскую в дом,
— Мама, это не роман. Это любовь. Я хочу на ней жениться.
Ложка со звоном упала на пол. Звук металла о кафель прозвучал как выстрел.
— Жениться? — мать смотрела на него с ужасом. — Ты с ума сошёл? А Марха? А наш род? Ты забыл, что дядя Руслан для отца сделал? Когда отец болел, кто деньги давал на лечение? Кто помог с похоронами деда ? Руслан! А ты хочешь плюнуть ему в душу, отказавшись от его дочери?
— Я ничего не должен дяде Руслану, — твёрдо сказал Адам. — Я благодарен ему за помощь, но это не значит, что я должен жениться на его дочери. Я должен быть счастлив.
Мать покачала головой, и в этом движении было столько горечи, что у Адама защемило сердце.
— Ты не знаешь жизни, сынок. Ты молодой, горячий, думаешь, что любовь — это главное. А она не главное. Главное — семья, род, уважение. Эта девушка, она уедет, бросит тебя, как только ты надоешь ей. Или как только встретит кого-то побогаче. А мы, твоя семья, останемся с позором на всю жизнь. Кто захочет выдать за тебя своих дочерей после такого? Кто захочет породниться с семьёй, где сын предал традиции?
— Мама, она не бросит, — Адам подался вперёд, пытаясь достучаться. — Она приехала сюда. Сама. Зная, что её здесь не любят, что её могут унизить, выгнать. Ради меня. Она села в самолёт и полетела в неизвестность. Это разве не уважение? Это разве не любовь?
Мать замолчала, задумавшись. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение — трещинка в ледяной броне. Но она тут же подавила это чувство.
— Посмотрим, — только и сказала она. — Время покажет.
---
Ужин прошёл в напряжённой тишине, которую можно было резать ножом. На столе стояли традиционные блюда: жижиг-галнаш — кусочки мяса с галушками, лепёшки — хингалш с тыквой, зелень, острая аджика, домашний сыр. Елена пришла вовремя, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё дрожало.
Мать командовала, как генерал на поле боя:
— Адам, положи гостье еды. Лейла, пододвинь салат. Танзила, налей чай.
Адам положил Елене полную тарелку. Она попробовала — и удивилась: было очень вкусно. Мясо таяло во рту, галушки были нежными, лепёшки — ароматными.
— Очень вкусно, — сказала она искренне. — Спасибо.
Мать промолчала, сделав вид, что не слышит. Лейла попыталась сгладить неловкость, заговорив о нейтральном:
— Вы в Москве давно живёте? Работаете?
— Три года, — ответила Елена. — Я переводчик, работаю в компании, с Адамом познакомились на корпоративе.
— А семья у вас большая? — спросила Танзила, с любопытством разглядывая гостью.
— Мама, папа, я одна у них. Папа инженер, мама учительница в школе.
Разговор потек было легче, но тут мать, как бы между прочим, задала вопрос, от которого у Елены похолодело внутри:
— Елена, а твои родители знают, что ты здесь? С молодым человеком в доме, без брака? Они не против такого поведения дочери?
Елена растерялась. Она не ожидала такого удара.
— Ну… я взрослая. Я сама принимаю решения. Родители доверяют мне.
Мать назидательно поджала губы, как учительница, отчитывающая нерадивую ученицу:
— У нас, у чеченцев, девушка без спроса родителей даже замуж не выйдет. Это называется уважение к старшим. Родители знают жизнь лучше, они не дадут плохого совета. А если девушка сама принимает решения — значит, она либо сирота, либо безродная.
Адам сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Елена покраснела до корней волос. Танзила опустила глаза, Лейла замерла с вилкой в руке.
Ужин закончился в гнетущем молчании. Никто больше не проронил ни слова.
---
Ночью, когда все уснули, Адам тихо проскользнул в комнату Елены. Луна светила в окно, заливая всё серебристым светом. Елена не спала — сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в одну точку.
— Ты как? — шепнул он, садясь рядом. Кровать скрипнула, и они оба замерли, прислушиваясь — не проснулся ли кто. Было тихо.
— Адам, я не могу, — голос её срывался, она старалась говорить тихо, но слёзы душили. — Твоя мать меня ненавидит. Я чувствую себя куском грязи, который случайно занесли в этот дом. Она смотрит на меня так, будто я вор, укравший самое дорогое.
— Она боится, — Адам обнял её, прижал к себе. — Боится потерять сына. Боится, что ты увезёшь меня в Москву и я забуду дорогу домой. Для неё это как смерть.
— А это не так? — Елена отстранилась, посмотрела ему в глаза. В лунном свете её лицо казалось бледным, как у статуи. — Ты сам хочешь жить в Москве. Ты сам выбрал меня. Ты сам сказал, что не вернёшься сюда насовсем. Для неё я — символ потери.
Адам молчал, потому что не мог этого отрицать.
— Я хочу, — тихо сказал он. — Но я не хочу терять семью. Дай им время. Хотя бы пару дней. Пусть привыкнут. Ты же видела — Лейла с тобой разговаривала, Танзила спрашивала. Они не злые. Просто напуганы.
— Я не выдержу пару дней, — прошептала Елена. — Они на меня смотрят как на прокажённую. Каждый взгляд матери — как пощёчина. Я не могу есть за одним столом с человеком, который меня презирает.
Адам обнял её крепче. Она плакала у него на плече, беззвучно, сотрясаясь всем телом.
— Потерпи, — шептал он, гладя её по волосам. — Потерпи, родная. Ради нас. Ради того, что у нас есть. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, — ответила она сквозь слёзы. — Потому и мучаюсь.
Он не знал, что в её голове уже зреет решение. Он не видел, как она смотрит на дверь, прикидывая путь к отступлению. Он чувствовал только её тепло и запах волос, и думал, что любовь спасёт их.
---
Раннее утро. Солнце только вставало, окрашивая небо в розовато-золотистые тона. Город просыпался: где-то залаяла собака, завелась машина, зазвенел трамвай вдалеке.
Елена открыла глаза и поняла: она не может здесь остаться. Ни минуты больше.
Тихо, стараясь не скрипеть пружинами, она поднялась. Оделась в то же, в чём прилетела. Достала чемодан и бесшумно, по миллиметру, сложила вещи. Каждая молния, каждый щелчок замка казались ей оглушительными, но никто не просыпался.
На клочке бумаги, вырванном из блокнота, она написала:
«Прости. Я не могу. Я люблю тебя, но так не могу. Я в Москве. Не ищи. Лена».
Положила записку на подушку.
Крадучись, вышла в коридор. Замерла, прислушиваясь. Тишина. Только где-то мерно тикали часы.
Щелчок замка входной двери прозвучал как выстрел. Она замерла на минуту, прислушиваясь — не проснулся ли кто. Тишина.
Она выскользнула на лестничную клетку, закрыла за собой дверь и перевела дыхание. Воздух здесь был прохладнее, пахло чужими жизнями, котами, табаком.
Глаза щипало от слёз, но она не позволяла им пролиться. Вызвала такси через приложение — спасибо интернету, работает везде — и быстро, почти бегом, спустилась вниз.
Двор встретил её утренней свежестью и пустыми скамейками. Бабушки ещё спали. Она села в подъехавшую машину и назвала адрес аэропорта. Водитель — молодой чеченец — с любопытством посмотрел на неё, но ничего не спросил.
Город проносился за окном: мечеть, высотки, фонтаны, рекламные щиты на чеченском и русском. Елена смотрела и не видела. Перед глазами стояло лицо Адама, когда он прочитает записку.
— Прости, — шептала она. — Прости меня.
---
Адам проснулся от странного чувства тревоги. Оно сдавило грудь, заставило сердце биться быстрее. Он встал и, не понимая почему, направился в комнату Елены.
Дверь была приоткрыта.
Сердце ухнуло вниз.
Он толкнул дверь — кровать пуста, чемодана нет. На подушке белел листок.
Дрожащими руками он развернул записку. Прочитал. Перечитал снова. Слова расплывались перед глазами.
— Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет...
Он выбежал в коридор и столкнулся с матерью. Она стояла с чашкой чая в руках, одетая, причесанная, спокойная. Смотрела на него с ледяным торжеством.
— Уехала твоя русская, — сказала она ровно. — Я же говорила. Не нашего она поля ягода. Бежит при первой трудности.
— Ты её выгнала? — голос Адама дрожал от ярости и отчаяния.
— Я даже не вставала, — мать сделала глоток чая. — Сама ушла. Потому что не уважает ни тебя, ни нас. Подумай: если бы она любила по-настоящему, разве ушла бы? Нет. Она думает только о себе. А ты, дурак, страдаешь.
Адам заметался по коридору, не зная, что делать. Сердце рвалось из груди.
— Я должен ехать за ней, — выдохнул он.
Лицо матери окаменело. Она поставила чашку на тумбочку и выпрямилась, став вдруг выше и внушительнее.
— Не смей! — голос её зазвенел сталью. — Ты останешься здесь. Сегодня вечером к нам придут гости. Дядя Руслан с семьёй. Мы объявим о помолвке с Мархой. Всё уже решено.
Адам застыл, не веря своим ушам.
— Какая помолвка? Ты с ума сошла? Я люблю другую женщину!
— Ты любишь семью или свою прихоть? — мать сделала шаг к нему, и в глазах её горел огонь, который он видел только раз в жизни — когда хоронили отца. — Выбирай сейчас. Если ты уйдёшь сейчас, за этой девкой, ты мне больше не сын. Я запрещаю тебе даже думать о ней. Твой отец проклял бы тебя за такое, благо он в командировке
Адам смотрел на мать. Внутри него бушевала буря — любовь к Елене, боль от её побега, долг перед семьёй, страх потерять мать навсегда. Всё смешалось в один комок, который душил.
Он сделал шаг к двери.
— Адам! — крикнула мать. — Если ты выйдешь за эту дверь, ты уйдёшь навсегда! Мы похороним тебя! Для меня ты умрёшь!
Он замер, держась за ручку. Резной металл холодил ладонь. Секунда. Две. Три.
Он открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.
За спиной раздался крик матери, полный такой боли, что у него разрывалось сердце. А затем — звон разбитой чашки о дверной косяк.
Он бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, набирая на телефоне номер такси. Пальцы не слушались, приложение глючило. Выбежав во двор, он заметил бабушек, уже сидящих на лавочках, и крикнул:
— Такси! Кто-нибудь, вызовите такси!
Они смотрели на него с удивлением, но одна из них, сердобольная, достала старенький кнопочный телефон и начала набирать номер.
Адам стоял посреди двора, тяжело дыша, и смотрел на дорогу. В голове билась одна мысль: успеть, успеть, успеть.
Он должен её догнать. Должен объяснить. Должен вернуть.
Вопрос только в том, простит ли она его. И что теперь будет с семьёй, которую он только что потерял, переступив порог родного дома.