Комсомольский прожектор! Роман СССР - 3

Леонид Крупатин

Фото из Яндекса. Спасибо автору.

ГЛАВА 2

1. ЗДРАВСТВУЙ, КУЩЁВКА!

Из г. Грозный меня отправили с документами в Краснодарский край на станцию Кущёвская, в станицу Кущёвскую, Кущёвского района  Краснодарского края. Выписывая документы мне в штабе не сказали, что это за часть № 52205, потому что сами не знали. Вечером мы с ребятами на прощание выпили винца. Крепко выпили – три раза посылали за вином нашего дорогого «Божьего одуванчика» - бабушку уборщицу и кочегарку нашей казармы. Эта старая терская казачка нам сразу по прибытии в Грозный сказала, чтобы мы сломали  в ограде нашего ГУАЦ свежую кладку кирпича, расположенную в кустах сирени, чтобы она беспрепятственно носила нам вино при необходимости. Мы хвалили её вино, а она сказала: «Эх, ребяты! Попробовали бы вы моё первое вино! А это ведь шастоя!» Когда она узнала, что я прощаюсь навсегда, она прихватила бутылку вина из своего «НЗ» и мы по-про-бо-ва-ли!!! Никакие фирмы не могли тягаться с этим домашним вином! С этой бабулькой я много о чём переговорил. Рассказывала она о непростом житье казаков в Чечне до войны, во время войны, после войны и после прихода придурка Хрущёва… Но я об этом рассказывать не могу. Почти все мои деньги мы пропили и рано утром я тронулся на вокзал, попрощавшись с командиром эскадрильи и его замом по строевой подготовке. Они просили написать, как я устроюсь и что это за часть.
  На другой день утром я уже был в месте назначения. На станции я спросил, где мне найти часть и назвал номер. Мне, посмотрев на мою лётную форму, сразу сказали, что автобусы туда не ходят, только вечером бывает автобус из части, который забирает жителей лётного городка, работающих в станице. Я приехал ещё до обеда и ждать до вечера мне совершенно не подходило. У меня осталось 50 копеек денег и у меня был выбор купить булочку, или выпить кружку пива, какого-то тёмного и дорогого. Я решил выпить кружку пива, так как до автобуса ещё далеко. Стоя в тени, недалеко от буфета с пивом, привлекал своей формой взгляды прохожих и алкашей у буфета. Один подошёл ко мне с кружкой и поинтересовался:
- Закончил учёбу? Будешь сам летать?
   Мне не хотелось ему говорить правду, но и врать не хотелось ещё больше и я ответил:
- Нет списали меня на землю. Отлетался.
 Что меня дёрнуло, чтобы спросить у этого алкаша, что в лётном городке одна часть или несколько. Меня, мол, интересует № 52 205. А тот, отстранив от себя кружку, удивлённо посмотрел на меня и спросил:
-Ты не ошибаешься? Точно назвал часть?
  Я достал документ, посмотрел и повторил номер. Мужик покачал головой и сказал:
 -  Вот это тебя приземлили, летун! Это танковые склады. Тебе 500 метров идти вдоль железной дороги и упрёшься в ихнюю разгрузочную рампу, а чуть левее эта часть.
    Я вытаращил глаза на этого мужика и думал, пьяный он или нет? Вроде нет, хотя я с этого пива, да на голодный желудок захмелел здорово. Я показал документ мужику, он посмотрел и кивнул головой, потом оглянулся, позвал ещё одного знакомого и спросил:
- Скажи! 52205 где часть находится?
- Да вот! – ткнул он пальцем вдоль железной дороги, - А на кой хрен она летуну?
- Всё! Иди! Это секрет! – сказал мой алкаш тому алкашу   и оттолкнул его прочь.
- Ну спасибо! – сказал я, - Мне обещали сделать, чтобы служба раем не показалась…
-  Да! Танки на плечах таскать будешь! Шучу! Техники у них до хрена, но … кнопку нажал, а спина мокрая! С чем и поздравляю!
  Я не стал допивать полкружки пива, поставил на стойку.
- Не будешь? – живо спросил алкаш.
- Нет! Спасибо за информацию. – сказал я и пошёл вдоль железной дороги.
  Дойдя до рампы, я обследовал её и остался доволен. Оказывается моя вагонная эпопея находит своё продолжение… Я посмотрел в сторону части. Она была метрах в 100 от рампы. Я от пива был слегка пьян. Но… была не была! Я достал из чемодана сапожную щётку, почистил сапоги, хотя на вокзале тоже чистил, и пошёл.

   На калитке была кнопка. Я позвонил. Железную сплошную калитку открыл старый дед. Вид у него был неопрятный, одежда была видом, чуть ли не старше деда. Сам он был сутоловатый  и с недельной седой щетиной, с палкой вместо костыля. Увидев меня на секунду застыл и тут же… палку левой рукой взял на плечо, как шашку на параде, а правой отдал мне честь, приложиы руку к серой помятой фуражке с поломанным козырьком, дурашливо выпучив глаза.
- Здрассте! – говорю я, - Это 52 205 ?
- Ну,  да-а-а! – отвечает дед, - Тока у нас тута летать неначем! Рази что на метле…
- Значит, будем ползать! – сказал я. – К начальству надо пройти!
- Погодь! Пойду позвоню! А зачем табе к нам?
- На службу направили к вам!
- Да-а-а… А чё без самолёта?
- Тут у вас заработаю и куплю! - ответил я.
- А-а-а! У нас заработаешь чё нибудь…- сказал он и закрыл калитку.
   Минут пять его не было, потом он открыл калитку и указал на белое одноэтажное  здание метрах в двадцати.
- Вали! Ждут в штабе!
   Я зашёл в небольшой коридор. Прямо на двери табличка: «Командир части». Слева на двери табличка:  «Заместитель командира части», ещё левее -  «Бухгалтерия». Справа на двери табличка: «Казарма». В торце коридора на двери табличка: «Раздевалка». Правее, напротив казармы на двери табличка: «Партбюро». Между раздевалкой и партбюро была дверь с надписью: «Красный уголок». Слева  от меня было окошечко и над ним надпись: «Дежурный», но в окне никого не было видно. Я подошёл к окошку дежурного, на полочку перед окошком поставил свой маленький чемодан, раскрыл, достал пакет с моими документами и подошёл к двери командира. Я постучал в дверь  и услышал слово: «Войдите!» В левой руке у меня был  чемодан, правой рукой я открыл дверь и зашёл. В небольшом кабинете т-образно были составлены два полированных стола, вокруг стола, расположенного в длину,  стояли два майора, два капитана, старшина и сержант-сверхсрочник с повязкой дежурного. Все они были примерно возрастом около сорока лет.
- Здравия желаю!- сказал я, отдав честь, - Курсант… извиняюсь, сержант Крупатин прибыл в вашу часть для продолжения дальнейшей службы. Поставил чемодан, протянул пакет с документами перед собой, не зная, кому их подать. Два майора переглянулись и майор, который был покрупнее, сказал худощавому майору:
- Всё! Теперь вы приступайте!
Я обратил внимание на размазанные следы влаги на полированной поверхности стола и понял, что здесь выпивали и убрали всё со стола к моему приходу. Запаха я не чувствовал, потому что сам выпил пиво. «Удачно попал!» - подумал я. Два стула с одной стороны стола и два стула с другой стороны были задвинуты под стол. Стульев явно на всех не хватало, поэтому они все стояли.
  Худой майор взял конверт моих документов, надел очки, распечатал и стал читать, а стоявшие в комнате направили свои взгляды на меня и мою форму. Крупный майор увидел значок парашютиста и спросил:
- Сколько прыжков с парашютом?
- Официально девять. Но есть ещё один прыжок в пятнадцать лет, когда я не мечтал летать. Хотел посмотреть, как прыгают, а пришлось прыгнуть за отсутствующего, чтобы команда района не «прогорела»…
- Ну и как? Удачно? – с улыбкой спросил майор.
- Не совсем. Я через высоковольтную линию перелетел, так как вес был маленький, а ветер сильный. Только ангелы, видимо,  спасли не иначе.
- Так после этого вас и под пистолетом бы не заставили прыгать? – спросил майор, похохатывая.
- Получилось иначе. Я сам не ожидал, потому что не надеялся на здоровье, но прошёл лётную комиссию, потому что кардиограмму сердца не требовали на винтомоторные, а потом, воздух попробовал и отказаться было трудно, тем более, что пригнали к нам такие чудесные реактивные самолёты, чехословацкие типа «Дельфин», ЭЛ – 29 …
- Знаем, знаем ! – сказал майор, - Над нами иногда они летают, хотя в основном «балалайки» летают, МИГ -21. А почему комсомольского значка у вас нет? Нарушение формы!
- Нет, товарищ майор. Я коммунист.
- О! – воскликнули одновременно майор и старшина, переглянувшись.
- Тогда ко мне зайдёте! Я секретарь партбюро! – сказал старшина лет сорока на вид.
- Слушаюсь! – ответил я,  а худой майор, оторвавшись от документов, так глупо и испуганно вытаращил на меня глаза, что очки с него сползли и едва задержались на кончике длинного носа.
- Там у вас все коммунисты были что ли? – спросил худой майор, поправляя очки, при этом он шевельнул ногами и под столом упала и покатилась пустая бутылка.
- Нет, товарищ майор. Я один был коммунистом. Я ещё до авиации вступил в партию, потому что был на заводе начальником штаба «Комсомольского прожектора». Писал, рисовал, организовывал по цехам такие штабы «Комсомольского прожектора» и даже в общежитии.
- Так вы рисуете? – спросил парторг, - Это здорово! А то я тут мучаюсь с наглядной агитацией сам, как могу… - он поднял бутылку и поставил её к стенке.
- А кем вы по профессии были на заводе? – спросил крупный майор.
- Электромонтёр четвёртого разряда  по монтажу и эксплуатации промышленного электрооборудования. – ответил я.
- Как вам повезло, Сергей Филиппович, такому легче будет познакомиться  с вашей электропогрузочной техникой! – сказал крупный майор худому майору. Тот кивнул, а я сказал:
- Я знаком с этой техникой и ремонтировал её,  и право вождения имею…
- О -о-о-о ! - заголосили все разом – Да вас бог послал! – и захохотали, - Бог послал коммуниста!
- Так! – сказал крупный майор, - Есть предложение! Пойдёмте, пройдём по ближайшим складам, представим нового командира части, чтобы специально не собирать коллектив, а начнём с электрохозяйства и сержанту покажем его главное место приложения усилий.
- Да! Да! – заголосили все и повернулись к выходу. Я стоял ближний к двери, взял свой чемодан и вышел. Старшина вышел за мной и сказал:
- Товарищ сержант! Давайте сразу представим вас солдатам в казарме! – и открыл дверь казармы. Старшина зашёл, пригласил рукой меня. Три человека были в казарме и нехотя поднялись с коек.
- Ну, что гвардейцы! Дождались настоящего сержанта! Вот уж погоняет он вас!
- Товарищ старшина! Я не умею гонять солдат! Я умею гонять самолёт! А нет самолёта буду гонять электрокары, погрузчики. Я пилот-истребитель и отвечаю только за себя.
- Нет, товарищ сержант! Здесь у вас обязанности будут пошире! Ну-ка, наведите порядок в казарме! Что это за объедки на тумбочке? – сказал он солдатам.
- Я обедал! – ответил покрасневший солдат маленького роста, - Я же в столовую не езжу, потому что при машине командира нахожусь. А мне привозят ребята поесть. Сейчас выброшу…
- Не выбрасывай, друг! – сказал я, глядя на остатки гарнира из гречки и кусок хлеба на тарелке, - А то у меня разрыв сердца будет! У меня сегодня ни крошки во рту не было! Через полчаса вернусь и доем. Хорошо?
   Произошло какое-то замешательство на несколько секунд и солдат ответил:
- Хорошо, товарищ сержант! У меня ещё пряники есть в загашнике. Чай кипятильником сделаем.
- Ну, спасибо, друг! – ответил я с облегчением.
- Остальные где? – спросил старшина.
- Иванов в зарядной, Петросян и Воробай в гараже, Иваненко на почту отпросился.
- Вы представьтесь сержанту! – скомандовал старшина.
- Рядовой Вальков! Водитель автомашины командира части.
- Рядовой Королёв! Грузчик такелажник, водитель погрузочных кар.
- Рядовой Дзержинский! Грузчик такелажник, водитель погрузочных кар.
  Я немного растерялся, услышав фамилию последнего, посмотрел на него. Но юмора не заметил и сам представился, отдав честь:
- Сержант Леонид Крупатин! Грузчик такелажник, водитель погрузочной электротехники.
- Хорошо! – сказал старшина, - Оставляйте вещи, пойдёмте познакомим вас с нашей частью.
  Мы вышли на ступеньки штаба и … Над нами с грохотом промчался взлетающий МИГ-21! Я опешил, проводил его взглядом…
- Ваша техника? – спросил старшина.
- Нет! Я на МИГ-17 летал, а на этом летал бы на будущий год.
  Большой майор тоже, оглянувшись на меня, спросил с сочувствием, указав себе на грудь:
- Дёргает за душу?
- Да, уж! – ответил я, - Мои начальники дошли до уровня садизма, чтобы я ползал, а надо мной летали…
- Видно вы им здорово насолили? – спросил майор.
- Не согласился переучиваться на авиационного техника. Они готового офицера потеряли. А я готов был служить в армии только ради космоса. А раз мне это не светит, то и армия мне ни к чему.
- А что со здоровьем? – уточнил майор.
- Ну, сначала то, что я скрыл сердечную недостаточность, уверенный в том, что больше подхожу в космос, чем нормальные люди, а второе… мне в начале мая один бандит порезал пальцы на левой руке. – я мельком показал кисть левой руки, - И в части меня бы забраковали на медкомиссии и я бы остался каким-нибудь замкомроты, гонять солдат.
-  А того задержали? – спросил майор. Мы в это время проходили мимо гаражей и подходили к зарядной мастерской электропогрузчиков и кар.
- Да! Задержали, оказался особоопасным, в розыске, и в связи с этим Председатель ЦК ДОСААФ  Покрышкин дал заключение, что я «Достоин поощрения». Вот меня и поощрили. Вспомнили, что у нас теоретические занятия не входят в срок службы, а только нахождение в лагерях на полётах. И решили, что я семь месяцев не дослужил до двух лет. Сказали, что если мне у вас не понравится, то я могу изменить своё решение и согласиться на авиатехника.
- Вот как? Но семь месяцев, это, где-то февраль, а приказ бывает в апреле, а его исполняют в мае. – сказал майор, заглядывая мне в лицо.
   Меня его слова шокировали… и он это заметил. Я горько усмехнулся и покачал головой.
- Ну, что ж… Христос терпел и нам велел! – горько проговорил я.
- Это слова коммуниста? – с иронией спросил майор.
- А я считаю, что путь к коммунизму это продолжение православия. Меня крестила бабушка в шесть лет тайком от матери, потому что она бы не позволила. «Заслуженный учитель школы РСФСР» - ей бы это не простили. Бабушка увозила меня в другую станицу. Меня много раз спасали ангелы хранители. Настолько много раз и в таких ситуациях, что случайностей таких не бывает. Я стараюсь их не обижать, хотя не всегда получается…
- Мне кажется, что вы достойны своих ангелов! Но не афишируйте своё отношение к Богу. Не все могут правильно понять. Согласны?
- Да! Конечно! Спасибо! А вы куда-то переводитесь?
- Да! Переводят! На повышение… В Округ.
- Поздравляю вас! Хотя жаль, конечно.
- Почему? – спросил майор.
- Да я как-то душу вашу почувствовал на расстоянии. Я редко в людях ошибаюсь.
- Ну. Я буду иногда заезжать по службе, и буду интересоваться вашим внедрением в коллектив. Вагоны, это не самолёты. Нелегко придётся.
- С вагонами я знаком с пятнадцати лет.
- Да? А сейчас сколько лет сейчас?
- На Рождество будет двадцать три.
- А родом откуда?
- Можно сказать из Цимлянска Ростовской области, хотя фактически родина на дне Цимлянского моря.
- Так вы земляк почти что! От нашей Кущёвки до Ростова восемьдесят километров и до Цимлянска – двести. Да-а! Я считаю, что командиру Сычёву повезло с вами. В добрый путь, Леонид! Я Лысенко Николай Иванович.  – сказал он и протянул руку. Я пожал ему руку, а он, не отпуская, прижал её крепче, а я в ответ, тоже прижал.
- А почему же с пятнадцати лет начал вагоны разгружать? – заинтересовался майор.
- Я закончил восемь классов и у меня отец утонул в Цимлянском море. У матери, кроме меня была сестрёнка годовалая и бабушка моя без пенсии. Я пошёл на свои хлебА. Учился в Волгограде в ПТУ на электрика, подрабатывали на вагонах. После окончания ПТУ работал на Волгоградском тракторном заводе, тоже не гнушался вагонов. Даже, когда летал, приходилось цемент и щебёнку разгружать, и строить площадки под реактивные самолёты. К серьёзной нагрузке я отношусь серьёзно и с уважением.
- Молодец! – сказал майор, - Так держать! Ну,  вот ваша зарядная мастерская и она же - гараж  электропогрузчиков и электрокар.
  Майор Сычёв, с приоткрытым ртом, хлопая маленькими глазками, слушал, глядя то на Лысенко, то на меня.
  Я увидел тесное одноэтажное строение с широким проёмом, а  вместо двери на проволоке висела подвижная дерматиновая  штора. Внутри стояли электропогрузчики трёх видов по грузоподъёмности. И электрокара. Над ними, переключая зарядные концы, копался солдат в куртке из кожзаменителя,  в резиновых перчатках на руках. Увидев нашу группу, он вышел в развалочку  и глупо смотрел на подошедших, не сняв перчатку, не пытаясь представиться. Майор Лысенко обратился к нему:
- Иванов! Тебя так ничему и не научили здесь? Ни честь отдать, ни доложить, как положено… Ну вот теперь у вас будет и новый командир части и сержант новый. Он вас научит строевым приёмам. Иванов, ничего не понимая, водил глазами с одного на другого, но больше смотрел на меня и мои золотые погоны курсанта и офицерскую фуражку с лётной кокардой, как меня снарядили на прощанье мои друзья – курсанты. Лысенко развернулся и пошёл в сторону под 90 градусов.
- Пойдёмте к складу номер один, там сегодня основной контингент работает! – сказал он всем, махнув рукой. Наша группа, точнее назвать – толпа пошли вслед за ним. Я спросил у Лысенко:
- Товарищ майор, вы не скажете, к кому мне обратиться насчёт довольствия, а то я сегодня ещё не ел и видимо в столовой мне ничего не светит… Майор резко остановился и подозвал старшину – парторга, что-то сказал ему и тот вернулся в штаб, так как дежурный- сержант сверхсрочник, а точнее – «кусок», как все их называли в те времена, остался в дежурной части.
    Мы подошли к небольшому, но трёхэтажному зданию. Вход был один и возле него стоял грузовик с откинутым задним бортом. Мужчина  в кузове волоком подтаскивал в краю борта небольшие кубические деревянные ящики. Женщины в серых спецовочных халатах и брезентовых фартуках, брали эти ящики и уносили в здание. Чувствовалось, что ящики очень тяжёлые.
- Девчата! Там наверху скажите всем пусть спустятся сюда и завскладом, тоже. – сказал майор Лысенко.
  Через пару минут послышались множественные шаги и вышли к нам шесть женщин в  рабочей спецовке,   капитан возрастом около пятидесяти лет, с синими прожилками на красном носу, и девушка в простеньком коротеньком платье.
- Так, мои дорогие! – начал майор Лысенко, - Я должен вам представить нового командира части и нового сержанта срочной службы. Вот майор Сычёв Сергей Филиппович будет вашим командиром, а я с вами прощаюсь в связи с переводом на другую службу…
- О-о-о-й… - заныли женщины, - Николай Иванович, что же вы бросаете нас! Мы же так привыкли к вам!
- На службе не выбирают! – с улыбкой ответил Лысенко, - Приказ!
- А вы куда, Николай Иванович? – спросила кто-то из женщин.
- В Ростов! – с удовольствием ответил Лысенко, - Так что я буду к вам забегать!
- Ну, с повышением вас, Николай Иванович! – заголосили женщины.
- Спасибо! А это вам новый сержант срочной службы! Будет командовать нашими грузчиками срочной службы и   отвечать за электропогрузочную технику. Представьтесь!
- Сержант Крупатин Леонид Васильевич! До весны к вам! - сказал я в адрес капитана, отдавая честь. Тот тоже отдал честь и в адрес майора Сычёва представился:
- Капитан Квасов, заведующий складом номер один.
  Сычёв кивнул и даже руку не подал капитану, а одна из женщин-грузчиков, пожилая и маленького роста, глядя на меня, спросила у Лысенко:
- А сержант чё? Так и будет  в золоте красоваться?
  Все засмеялись, а Лысенко со смехом ответил:
- Нет! Переобмундируем! Он только прибыл к нам.
Все с интересом рассматривали меня.  Вышедшая из здания последней, была девушка, крепкого телосложения, черноглазая, симпатичная, но с грубоватыми чертами лица. Она, кажется, остекленела, глядя на меня. Одна женщина была с виду не старая, тоже, как и пожилая, маленького роста,  с лицом закрытым платком, так, что видно было только глаза, взглядом просто прожигала меня. Две женщины, рослые и крепкие, посматривали на меня с прохладным интересом. Ещё была молодая женщина, белолицая с милым лицом, голубыми глазами. Она с пытливым  интересом и даже с восторгом рассматривала меня, а бабка опять подала голос:
- Вот, мамулька, прибыло твоего полку! Ещё тебе прибавился сынулька! – адресуя слова этой белолицей, а та ответила, улыбаясь, так же оценивающе глядя на меня:
- Что-то он взросленький для сынульки…
- Ну, значит будет папулька! – сказала бабка и все захохотали. Я тоже посмеялся, не понимая в чём дело.
- Ладно! Не будем отвлекать от работы, да и лётчик у нас ещё голодный! – сказал Лысенко и пошёл к штабу. Нас встретил старшина-парторг, что- то на ходу стал объяснять Лысенко. Лысенко возмутился:
- Значит надо найти Галушко и пусть на командирской машине летит в лётную часть и делает заявку на новую штатную единицу, иначе и завтра сержант будет голодный! Да! Стоп! Я же уже передал полномочия! Товарищ майор! Сергей Филиппович! Вот ситуация! Надо найти старшину Галушко и срочно отправить в лётную часть, в столовую и подать заявку на новую штатную единицу. Иначе новый сержант завтра будет голодный.
- Ну, да! Конечно, давайте. – кивнул Сычёв.
  Лысенко с иронией глянул на него и ответил:
- Это уж вы теперь давайте! Я здесь никто…
Сычёв обратился к старшине-парторгу:
- Товарищ старшина, ну найдите этого Галушку, пошлите его… Вы же знаете куда! Я тут пока не ориентируюсь…
- Сейчас всё сделаем, товарищ майор! – ответил парторг, - Только машину вашу можно использовать за Галушко и в лётную часть?
- Да, но надо же вот Николая Ивановича отвезти домой… - засомневался Сычёв.
- Да пусть найдут  Галушко, а он меня по пути домой забросит!  - ответил Лысенко.
  Мы пришли в штаб, старшина-парторг сказал мне, чтобы я зашёл в бухгалтерию в Светлане  кастелянше-каптенармусу. Я зашёл и увидел в тесном кабинете два письменных стола с кипами папок по углам и на полках. За столами были две женщины: одна пожилая, в цветастом платье, другая моложе, но в сером халате, как и женщины рабочие склада. Я её сразу «окрестил» - «серая мышка»…
- Здравствуйте! Сержант Крупатин Леонид Васильевич, прибыл на службу к вам до весны. Мне сказали обратиться к Светлане по поводу  формы и постельного белья.
-  Вот это да! Это ко мне! – сказала женщина в халате, - Присаживайтесь, я вас оформлю и пойдем на склад.
- Какой красавец! – сказала пожилая женщина, глядя на меня с восхищением, как на картину, - Потом ко мне подойдёте я тоже вас оформлю. Я бухгалтер, меня звать Наталья Петровна! Через час рабочий день заканчивается. Я схожу домой и вернусь. Принесу вам что-нибудь покушать, а то я слышала, что вы сегодня без ужина остаётесь.
 Я страшно засмущался даже от первого её возгласа, а уж насчёт ужина, я совсем был сражён.
- Да что вы! Спасибо! Не надо! Там ребята мне немного оставили и пряники к чаю у них есть! – возразил я.
- Ничего! Оформляйтесь, получайте всё, а потом ко мне. Можно и завтра оформить, если вагонов не будет .
   Пошли на склад, а мне так хотелось зайти в казарму и доесть тот гарнир с куском хлеба…
На складе  получил форму, спецовку, сапоги рабочие, строевые, фуражку и даже погоны сержанта она мне нашла. Они были чёрными и на них были эмблемы танков … Не думал я и не гадал оказаться танкистом-грузчиком! Я попросил разрешение оставить свою форму на складе и Света согласилась. Пятидесятый размер формы был на мне в плечах, как раз по размеру, потому что я был накачан штангой и турником-перекладиной. Только я зашёл в казарму, ребята восхитились:
- Да вам и эта форма  – ничтяк! Как влитая!
- Но танки на мои плечи заехали неожиданно! – сказал  я, с горькой  усмешкой, - Мне даже, однажды,  полтора месяца пришлось пограничником быть! Но танкистом – не ожидал! Дед у меня был на фронте танкистом! Под Будапештом погиб… А где… Вальков, по-моему, его фамилия? – указал я на пустую койку, где был шофёр командира во время знакомства. – Там была тарелка с гарниром. Я такой голодный, что могу несъедобные предметы глотать…
- Вальков уехал искать старшину Галушко, а тарелка у него в тумбочке и пряники. Сейчас я достану! – сказал рядовой Королёв и вынул из тумбочки тарелку и пряники, - Сейчас чай поставим в банке.
- Спасибо! Какая койка свободна?
- Вот в середине и у входа, где вы стоите.
- Отлично! – бросил я вещи на койку у входа и пошёл взял тарелку. Гарнир был сухой, но у меня так на него выделялась слюна, что я его съел с куском хлеба как конфетку. Ел я стоя, разглядывая в окно территорию, а ребята, затаив дыхание рассматривали меня.
- Можно уточнить, товарищ сержант, вы нами командовать будете или всей частью. Вова Иванов говорит, что майор Лысенко вас представил как нового командира части и мы ничего не поймём… - кивнул он на Иванова, который уже пришёл из зарядной.
    Я засмеялся и чуть не поперхнулся.
- Давайте без вы. Я не намного старше вас. Мне в январе будет 23 года. Меня звать Леонид по отчеству Васильевич, по фамилии Кру-па-тин. Командир части у вас… то есть, у нас будет Сычёв Сергей Филиппович. Командовать мне как-то не с руки. Я истребитель, а пилот истребитель -  командир сам себе. А Иванов не заметил нового командира. Он только на меня смотрел.
- А вы правда на самолёте летали? Или вы их обслуживали? – робко спросил Королёв.
- Я пилот-истребитель. В этом году у меня уже был третий тип самолёта, боевой МиГ-17 и спарка УТИ МиГ-15. На МИГ – 17 три боевые пушки стоят: две – 23-го калибра и одна – 38-го калибра. Скорострельность и боекомплект – это я вам потом рапсскажу. До этого был тоже реактивный, но учебный ЭЛ-29 Чехословацкий, красавец, но слабоватый движок, а до этого был винтовой ЯК-18. Последний самолёт в этом году был в Грозном, а два предыдущих в Волгограде. Я сам из Волгограда. А к вам попал, потому что не согласился обслуживать самолёты, на которых летал. Меня списали с лётной службы по здоровью, а быть возле самолётов и не летать – это пытка, которую не всякий и не всегда может выдержать.
- Ну тогда я буду называть тебя, товарищ сержант, просто – Васильич, а я Иван из Донбасса! Служу второй месяц. – сказал Королёв и подошёл, протянув руку. Я поставил тарелку с вилкой на тумбочку, крепко пожал Королёву слабоватую его ладонь.
- Отлично! А где мне помыть посуду? – спросил я.
- Давай, Васильич, посуду. Меня звать Вова, я с Дальнего Востока. – сказал, подойдя ко мне,  Иванов. – У нас мыть посуду негде. Умываемся мы в бане, которая через дорогу от штаба в одном корпусе с гаражом. Горячая вода бывает только в банный день, когда кочегарим бойлер. Бывает банный день и после тяжёлой разгрузки.
   Мы пожали друг другу руки, открылась дверь и зашли двое солдат:
- О! У нас что? Пополнение? Да ещё сержант…! И какой год службы? – спросил высокий светловолосый с матом после слова «сержант».
- Во первых, давай познакомимся. Меня звать Леонид, ребята решили меня звать по отчеству: Васильич. А служу четвёртый год.
- Кусок что ли? То есть… Сверхсрочник?
- Сам ты кусок! Разговор не получился. Проходи, не загромождай проход. Я здесь расположился.
- Я тебе не кусок! Я дед! Понял, сержант! И мне пОхрену в каком ты звании! Я дембельский чемодан готовлю!
- Если тебя не научили Уставу, то ты его на губе будешь зубрить! Но сначала я твои горбом поломаю пару коек, а потом отправлю на губу! Понял?
  Я схватил его правой рукой за ремень вместе с брючным, присел, заваливая его себе на плечо, приподнял и кинул через свою койку на соседнюю, задницей. Сетка прогнулась до пола, а передняя рейка сетки осталась изогнутой, не достав до пола. Я подошёл к лежачему «деду». Он удивлённо смотрел на меня. Низкорослый солдат, похожий на кавказца, испуганно глядя на происшедшее, прошёл и сел на свою койку.
- Ну что дед? Помолодел или процесс омоложения продолжить? Давай руку! – протянул я к нему свою правую.
- Не надо! Ты меня унизил перед салобонами и за это ответишь… - прошипел он.
Я опять схватил его за ремень, вырвал с продавленной койки, поставил на ноги и сказал:
- Запомни! Здесь нет салобонов и дедов или ты остаток службы проведёшь на губе! – треснул ему кулаком поддых и он согнулся.
  В дверь постучали и открыли снаружи. Заглянула улыбающаяся Наталья Петровна:
- Извините, ребятки! Пока начальства нету, я тут кое чего принесла Леониду Васильевичу, обмыть вступление в нашу часть! Кушайте, а то Леонид Васильевич сегодня без довольствия. А графин мне завтра отдадите. Винцо хорошее, домашнее! А ты, Сашок, что с желудком? Болит?
- Да что-то чуток прихватило… - простонал мой противник и сел на поломанную койку.
- Наталья    Петровна! – смущённо залепетал я, -  Спасибо! Но мне не удобно! Вы домой ходили! Извините!
-  Да ничего! Мы кубанские гостеприимные! До свидания. – и ушла.
-  Ну, что, братцы? Где и во сколько вы ужинаете?
- Через час едем на машине ЗИЛ-157 в столовую в лётную часть. С нами старшина Галушко, за рулём Саша Воробай, - указал Иванов на согнувшегоя светловолосого.
  В казарму зашли двое: водитель командира Вальков и старшина сверхсрочник.
- Ну, что? Нашего полку прибыло? – широко улыбаясь спросил старшина и протягивая мне руку. Я крепко пожал ему руку…
- Ой! Тише! У меня руки болят! Вчера до темна картошку копал. Руки болят с непривычки. Григорий меня звать без начальства, а фамилия ГалушкО, а не Галушка, как эти засранцы меня кличут, а тебя как? – спросил он,  присаживаясь на мою койку. Я тоже сел и вкратце рассказал о себе. Ребята слушали, затаив дыхание. Показал травмированные пальцы на левой руке.
- Вот это поощрили они тебя за твой подвиг. Ты будешь на вагонах вкалывать, а над тобой твои самолёты будут шуршать?
- Было бы хуже, если бы я их обслуживал, а летал другой и ещё я бы за его жизнь был в ответе. Лучше за свою отвечать.
- Это точно! Выбрал ты верно! А к вагонам привыкнешь.
- Я от них не отвыкал с пятнадцати лет. Даже летая, разгружали вагоны в свободное время и сами бетонировали площадки под новые самолёты. И электропогрузчики я ремонтировал, работая на заводе до авиации.
- О-о-о! Вот почему тебя к нам кинули! За… шибись! А это что такое? – кивнул он на сумку, которую я  не успел спрятать.
- Наталья Петровна узнала, что я сегодня целый день не ел и принесла харчишки.
  Старшина достал из сумки графин, посмотрел,  поставил назад и вздохнув сказал:
- На восемь рыл – это дразнилка! Только рот пополоскать! Ладно! Из столовой будем ехать, что-нибудь прихватим по пути! Ты не поедешь с нами? Ты же без довольствия. Поехали, чего-нибудь выпросим.
- Поехали, но я чего-нибудь всё-таки съем сейчас, а то в обморок упаду.
- А это что? – обернувшись посмотрел старшина на прогнутую койку.
- Да вот мы знакомились и Саша неаккуратно на койку сел… - ответил я.
- Не-е! Так не пойдёт! Надо как-то исправить… - протянул старшина.
- Ну вот! Вы езжайте, а я исправлю! – сказал я.
  Я заглянул в сумку. Кусок сала, гусиная ножка горячего копчения, помидоры, огурцы, лук хлеб – полсайки, банка консервированных помидоров с огурцами.
- Братцы! Хлеба мало! Захватите из столовой.
- Хорошо! – ответили мне.
- Воробай! Заводи машину! Поехали! Мы до столовой заедем кой куда! А ты, Васильич, пока перекуси, да и вмазать можешь. Мы ещё привезём…
  Дверь открылась, зашёл солдат, младший сержант:
- Иваненко! – воскликнул старшина Галушко, - Ты чего полдня гуляешь по почтам? Едем в столовую!
- Еду! Я готов! – ответил Иваненко. Он мельком глянул на меня, не поздоровался и вышел вместе со всеми.
- Ты взял? – спросил у него старшина.
- Взял. – ответил Иваненко.
- А где груз?
- В раздевалке…
- Ясно! Пошли.
  Все активно собрались и уехали. Я вынул нож из сапога, отрезал и  съел кусочек очень вкусного сала с хлебом и помидором, вышел на ступеньки штаба. Я хотел присмотреть какое-нибудь удобное место, чтобы засунуть конец согнутой койки и  рывком выпрямить своей массой. На глаза мне попалась спортплощадка и я с горечью увидел заржавевшую перекладину турника и засиженные птицами реи брусьев. Я подошёл к брусьям, посмотрел и убедился, что они не прикреплены к земле. Я завинтил намертво барашки, закрепив стойки, присел, упёрся в реи брусьев и с трудом оторвав вросшее в землю основание, поднял свой край брусьев. Возникла мысль: если под основание брусьев положить согнутую сетку кровати и бросить на неё брусья… сетка точно выпрямится. А как это сделать, если я один. Я посмотрел на сторожку. Дед сторож из окна с любопытством смотрел на меня. Я пошёл в казарму, взял сетку кровати, принёс, положил на землю возле брусьев и пошёл к деду. Только я открыл дверь в сторожку, как услышал голос:
- Таких богатырей у нас ещё не было! Ты чё придумал? Летать на брусьях?
- Да! Дорогой верный страж! Как тебя звать , величать?
- Пантелеич, меня звать! Чё те надо?
- На минутку, не больше можно тебя попросить подойти к брусьям.
- Не больше! – сказал он и вышел, оставив открытой дверь, - Если зазвонит, ты будешь бежать! Я не успею!
 Я объяснил, что он должен подложить сетку под брусья, когда я подниму.
- Это кто же так согнул? Ни хрена себе! И кости целые?
- А то! Давай! – сказал я подняв брусья. Дед засунул сетку и я бросил. Сетка крякнула и впечаталась в землю. Я опять поднял, дед вытащил…
- Хе-хе! Как тут и была! Молоток! Мозгой шевелишь и дури до хрена. Пошёл я…
- Спасибо, Пантелеич!
- Давай! Хе-хе! – ответил дед,  шаркая в сторожку.
    Я отнёс сетку, поставил на место и заправил постель. Подумал… и отпил из графина вина пару глотков, довольный удачей с сеткой. Вино было изумительным! Я открыл чемодан, достал подготовленные заранее белые подворотнички, примерил к новой гимнастёрке. Пришил подвортничок, надел. Над тумбочкой справа от двери была розетка и зеркало. Я подошёл, посмотрел с грустью на чёрные погоны с эмблемами танков. Да-а-а.. Вот это да!
   Ребята со старшиной приехали часа через полтора. Старшина сказал:
- Всем в баню! – потом глянул на заправленную койку Воробая (а эта была его) и удивился – А как ты это сделал?
- Да вот так! Через хрен! – показал я с юмором руками, как бы через «пятую точку».
- Да-а-а! – удивился старшина, - Ну и хрен у тебя… - и мы пошли в баню, не взяв с собой полотенца, но, прихватив сумку Натальи Петровны.
   Оказывается,  общий стол у них, то есть - у нас, был в раздевалке бани, которая находилась через главную въездную дорогу – от ворот проходной до дверей первого склада. А за первым складом я видел ещё какие-то ворота. Мне объяснили, что это ворота в соседнюю танковую часть БТРМ – бронетанковые ремонтные мастерские, для которых в основном и существует наша складская часть и там находится настоящая охрана с ротой охраны, с которой соединены сигнализацией все пункты охраны наших складов. В случае сигнала, через 30 секунд  ворота открываются и тревожная машина с вооружённой охраной влетает к нам на склады. Самый опасный склад номер один, находится прямо возле ворот. Точнее – ворота возле склада. Почему опасный? Потому что оружейный, вплоть до реактивных установок и всё на наших плечах и даже лифта на второй этаж там нет.
   В раздевалке бани было уютно, но тесно: старый письменный  стол с тумбой и две скамьи, на стенах примитивные вешалки. В тумбе стола была примитивная посуда. Я заглянул в баню: четыре душа и  под потолком громадный железный куб литров на шестьсот.
- И за сколько времени он нагревается? – спросил я у ребят.
- За четыре часа! Но он с сюрпризом! В этом баке сатана живёт. Когда вода начинает нагреваться и начинает циркуляция от змеевика в топке, до этой ёмкости, то в ней происходит какая-то реакция, похожая на попытку сатаны с рогами и копытами, вырваться наружу. Бешеные удары идут буквально во все стенки. Петросян даже не заходит в баню, пока сатана не успокоится и моется он уже тёплой водой. Я усомнился и усмехнулся, глянув на Петросяна, а он без усмешки стрельнул в нас испуганным взглядом.
   Занялись сервировкой стола: порезали сало, гусиный окорок и две буханки хлеба. Сделали по два бутерброда на всех. Помидоров было как раз на всех по одному, как верно рассчитала Наталья Петровна, предусмотрев даже на долю старшины. Оказывается, эта душевная женщина, ко всем государственным праздниками приносит солдатам пироги и винцо.
- Ну, давайте за именинника! – сказал старшина, - Сколько тебе стукнуло, Иваненко? Признавайся.
- Двадцать… - с гордостью сказал он.
- Ну, удачи тебе в боевой и политической подготовке! И здоровья, чтоб на вагонах за двоих работал! - старшина выпил и сморщился, натужно сделал последний глоток и возмутился, - И вот это говно ты пол дня ходил искал?  Ты хохол жадный искал подешевле!
- Да я всю Кущёвку обошёл! Старое вино кончилось, а новое ещё не созрело!
- Брешешь, жадный хохол! Всю Кущёвку обойти невозможно! Кущёвка это вторая Москва! Ты искал, где дешевле, хохол!
- Хохол, хохол! А сами вы кто?
- Я кубанский казак! И ты меня с сбой не равняй! Вот попробуй вино, которое я привёз, -  старшина налил и поднял, - За нашего лётчика-грузчика! Не обижайся! Я шучу!.
- А что мне обижаться? – сказал я усмехнувшись, - Я думаю вам за всю жизнь столько вагонов не разгрузить, сколько я разгрузил.
- Это когда ты успел? Самолётом что ли разгружал?
- У меня трудовой стаж с пятнадцати лет. Даже когда на заводе работал, прихватывал вагоны в выходные дни. Даже однажды, с дуру,  взялись разгружать крытый вагон цемента не фасованного и угробили свою спецовку. Пришлось новую покупать.
- Да-а! А я думал ты голубых кровей! Думал тебя в рабочий класс ещё посвящать придётся.
- Не придётся! Я как раз рабочий класс и есть…
- Ну, давайте выпьем за наше пополнение рабочим классом и расскажи нам откуда ты родом и из кого ты происходишь.
  Стукнулись, выпили. Я чуть закусил, стараясь больше употреблять хлеба, потому что видно было, что ребята даже после ужина с аппетитом в ладах.
  Рассказал я о том, что родина моя на дне Цимлянского моря, что помню свою станицу с двух с половиною лет, а в три с половиною -  нас выселяли на баржах вниз по Дону.
  Тут некоторые за столом запротестовали, против того, что я помню с двух с половиною лет. Что это не возможно, что это неправда.
- Ну вот скажите, за каким хреном мне надо вам брехать, или я чем-то похож на какое-то брехло? Если вы не помните, значит в вашей жизни не произошло чего-то чрезвычайного. А у меня была болячка: встречать и провожать пароходы ещё на лопастном ходу, сидя на высоком яру. А под яром крутилось громадное наклонное к Дону колесо: чигирь. Крутил его верблюд. Нижний край колеса зачерпывал воду висящими на нём вёдрами, а верхний край колеса цеплялся вёдрами за край жёлоба и вода по жёлобу шла на плантации. Если бы вы это увидели, то точно, запомнили бы на всю жизнь. А если бы вы с мамой шли с вещами и вам бы сказала мама, что мы домой никогда не вернёмся…  А вы рыдаете и просите вернуться… А вдоль дороги стоят солдаты азиатской наружности с винтовками и собаками… Вы бы это запомнили! И если бы ваш кот напуганный собаками прыгнул с баржи в Дон и вы бы видели и плакали… вы бы это запомнили на всю жизнь! А когда в конце лета вы бы с бабушкой копали в лесу картошку, а к вам бы прибежал ваш кот-бродяга, пробежавший 60 километров и сумевший каким-то образом переправиться на другой берег Дона… вы бы это запомнили. А если бы вам взрослые пацаны, пережившие войну, давали на игрушки запчасти от немецких танков, стоящих в хуторе… вы бы это запомнили. А спустя полтора года, когда мне уже исполнилось 5 лет, я жил на берегу Цимлянского моря, поглотившего нашу и многие другие цветущие, обжитые казачьи станицы. А рядом была ГЭС, ради которой всё это было задумано. Под ГЭС на нижнем бьефе, где бешено крутится вода, рыбаки ловили щук невероятных размеров на острые якорьки, называемые «бура» на миллиметровую леску, сучёную через кипяток вдвое. Щуки были размером от трёх до пяти метров. С одной щуки рыбак брал до двух вёдер икры. Я этого не видел, но год спустя я видел скелеты этих щук на берегу и черепа, как у крокодилов. Потому что их бросали на берегу воронам. Мясо их было несъедобным, оно как дерево. Потому что этим щукам, как  говорили мужики – по двести, триста лет, обросшие водорослями и ракушками, как подводные лодки. Видел сапог отца, у которого щука чуть не оторвала носок, когда он на берегу хотел её тронуть сапогом. Первый год, после перекрытия Дона плотиной,  щук и осетров было много. На второй год меньше, а на третий ещё меньше, потому что им перекрыли  жизненноважный цикл: ходить на нерест в верховья Дона. Мы, пацаны, делали шашки и мечи из обручей с бочек и точили их на обрывистом берегу моря о скальные глыбы, которые вываливались из подмытого берега. Все мы бегали с шашками, пока одному не выбили шашкой глаз… и нас всех обезоружили. После шестого, седьмого и восьмого класса я летом работал по собственной инициативе в топографической экспедиции – бегал с рейкой под взглядами оптических топографических приборов. Мне платили: первый год – 60 рублей в месяц, второй год- 70 рублей, третий год – 80 рублей, но в девятый класс я не пошёл, так как у меня в море утонул отец и я начал свою трудовую деятельность в Волгограде, который во время войны защищал отец несовершеннолетним добровольцем и в январе 1943 года ему исполнилось 18 лет и его зачислили в РККА – Рабоче-крестьянскую Армию. А через две недели завершили окружение армии Паулюса – фашистского фельдмаршала. Я с 1962 года пошёл в самостоятельную жизнь. И начиналась она со страшных приключений. В октябре я прыгнул с парашютом, впервые увидев его вблизи. Я поехал с другом посмотреть на областные итоговые прыжки, а в виду неявки одного парашютиста, мог быть незачёт районной команде и меня попросили прыгнуть. Я прыгнул, но в виду того, что у меня был маленький вес, а к середине дня поднялся ветер, я чуть не сел на высоковольтную линию, но перелетел через неё. На другой год в начале лета я решил познакомиться с рекой Волгой, прыгнул в воду между плотами, которых там было множество возле лесозавода, а меня затащило под плоты. Меня спасли часы моего отца. С берега один мужик заметил, что чайка что-то хочет сныть с ветки, торчащей на плоту, а рядом одежда. Он подошёл, увидел, что чайка хочет снять с ветки часы с браслетом и чудом увидел меня, застрявшего на стыке плотов, где пролезла только моя голова. Он спас меня и ушёл. Я даже не поблагодарил его, потому что лежал на плоту чуть живой… В это же лето ко мне приехал в гости мой друг одноклассник, мы гуляли в центре  города, потом решили ехать на электричке в свой район. Я сел в электричку и увидел, что друг не успел сесть. Я спрыгнул, кувыркнулся по платформе и скрылся под электричкой… Друг потом признался: я не за тебя испугался, а подумал, что я твоей матери скажу… Я оказался целым. А колесо электрички мне даже рукав сорочки отжевало, а могло бы и меня пожевать… В 1962 году, работая на Волгоградском Тракторном заводе электромонтёром в декабре во второй смене в шесть часов вечера я сделал по неосторожности мощное короткое замыкание. Ожоги были всех степеней: лица и обеих рук  Глаза чудом уцелели… Часы «Победа» - наследство от утонувшего отца – у них стекло сплавилось со стрелками. Отремонтировал и … вот они! До сих пор идут. Наверное, они мой талисман или оберег. Полтора месяца был в больнице. Звали меня Поль Робсон. Помните, после войны был американский певец-негр с большим, круглым чёрным лицом и толстыми губами? Вот и я был такой. Чуть меня не отстранили от учёбы на пилота. Мы по вечерам учились, но догнал я теорию и сдал экзамены. Ну, на полётах много чего было! Поэтому я и не согласился остаться инструктором-лётчиком в Грозном в учебном центре. Отвечать за таких, как я и хуже… Это не всякому дано. Инфаркт наживёшь. Меня ещё в 1967 году занесло в Алма-Ату в Пограничное училище КГБ,  когда я на реактивные учебные самолёты не прошёл электрокардиограмму. Военкомат предложил мне поехать на экзамены в Пограничное училище. Я сразу сказал, что по математике экзамены не сдам, потому что заканчивал школу в «вечорке» параллельно с учёбой в ПТУ на электромонтёра. Но я чаще ходил на разгрузку вагонов, чем на занятия в школу, лишь бы получить аттестат. Но мне сказали: не сдашь, ничего не потеряешь, зато  «на халяву» весь Советский Союз посмотришь! Четверо суток на поезде в одну сторону. Поехал и полтора месяца бегал по утрам два километра на гору Кок-Тобе строем и пел песню: А нам чекистам привольно под небом чистым! С одним местным ходили в самоволку, он меня познакомил с одной чудесной «разведёнкой». Я, просто влюбился в неё, но она имела ребёнка и бывший муж её держал дистанционно на поводке. Я экзамен по математике сдал на двойку, но меня , оставляли кандидатом до декабря месяца чтобы подготовился к пересдаче математики,    в виду того, что сочинение написал на четвёрку, немецкий сдал на пятёрку, имел лётную подготовку, характеристика с завода была такая, что хоть награждай, и коммунист я с 1967 года…
- Ни хрена себе! – прозвучали возгласы ребят и старшины, чуть ли ни хором.
- Да! Я жил в общежитии с УДО – условно досрочно освобождёнными на стройки народного хозяйства. И даже, когда был комсомольцем, у меня была кликуха, то есть «погоняло» - «коммунист». Меня зэка уважали и доверяли, потому что я прошёл у них проверку: сам водил их на «гоп-стоп»!
- Ни хрена себе! – прозвучало опять хором.
- Да! Но грабили мы грабителей! Один наш «сокамерник» как мы называли друг друга, подслушал, что «блатота» из соседней комнаты собирается идти на «гоп-стоп» под день получки работников Алюминиевого завода. Получают они очень хорошо, так как вредное производство, а некоторые идут с работы в наш район, хорошо отметив день получки. А дорога в одном месте безлюдная… Мне сообщили об этом, чтобы проверить меня, побегу ли я сообщать об этом в ментовку. Но я предложил проучить «блатоту» по-своему и самим на этом «навариться». Я хорошо знал место их засады и сумел по уму всё организовать. Всё прошло здорово, но один из наших по пьянке проболтался, чья это была идея. Меня чуть не повесили, но спас меня тот, кто проболтался и он их «вожачка» «посадил на пику»…
- Ни хрена себе! – опять прозвучало со вздохом, - Давайте выпьем за то, что хорошо кончается!
Налили, выпили…
- Так что с Алма-Атой? Почему не остался?
- Ну, во-первых, я мог там остаться надолго и за решёткой. Драка получилась из-за дорогой вещи моей красавицы, и я оказался в ментовке,  в окровавленной рубашке. Спасло меня землетрясение. Оно было всего два с половиной балла, но я воспользовался паникой и сбежал. Здесь не один этот  фактор на меня подействовал. Я прикинул… Ведь меня считают пригодным для заброски в загранку. И тут вопрос – а способен ли я бросить родных и родину на много, много лет, а скорее всего навсегда? А что будет с моими родными у которых душа будет кровью истекать? У моей матери на руках - бабка, которая из-за меня осталась без пенсии, потому что бросила работать в колхозе в 54 года, не достигнув пенсионного возраста 55 лет. Её  забирали в «принудиловку», при мне разбив ей лицо  тяжёлым наганом, а меня забросив сапогом в кусты… Почему из-за меня? Потому что отец с матерью пошли работать на стройку Волгодона, а меня оставить не с кем. Ну и скотина всякая дома была, которую кормить и выгуливать надо. Это местных властителей не касалось. Диктатуру пролетариата каждый на местах понимал по-своему! Сестрёнка у меня возраста 7 лет, которой я вместо отца. А мать моя – учительница не блещет здоровьем. Материально они не будут обижены, это ясно… Но в случае чего… ни в болезни я не помогу, ни перед смертью попрощаться… Я же себе этого не прощу! Ещё фактор есть! Вот мне кажется, что мой недостаток в здоровье – сердечная недостаточность- может быть как раз и предусмотрена природой для обитания вне земли. Так я думал и решил попробовать полетать на реактивных после Алма-Аты. Друг за меня прошёл кардиограмму, а я признался инструктору о своей «недостаточности» и мы испытывали мой организм на высоте семь тысяч метров в разгерметизированной кабине! Ведь я не ощутил симптомов кислородного голодания, как должно было быть с нормальным организмом, согласно толстого учебника «Авиационная медицина», который я проштудировал, и мы с инструктором убедились, что мой организм пригоден для полётов более чем у курсантов без отклонений в сердце. Но мои начмед и командир эскадрильи меня убедили в Грозном, что ни один врач не возьмёт на себя ответственность за моё здоровье и я останусь в армии с одной звёздочкой гонять солдат в должности какого-то замкомвзвода.
Я решил ехать домой. Чтобы заработать на пропитание в дорогу до дому, мне пришлось на товарной станции Алма-Ата-2 целый день,  на голодный желудок,  вагон боржоми разгружать. Я такой загрузки никогда не видел. Бутылки без тары, переложены древесной стружкой и уложены под потолок. Бой стекла в стружках, руки порезаны. Если бы я не предложил свой метод разгрузки, то мы бы ещё и ночью разгружали, питаясь только боржоми. Нас было… ну в общем семь человек, один сбежал. За работу получил  пять рублей поздно вечером и с голодухи не придумал ничего лучше, как купить на вокзале в буфете варёную утку. А мог бы на рубль купить четыре бараньих шашлыка. Но я уже от голода не мог соображать трезво и искать шашлык поздно вечером я уже не мог. Съел я одну ножку утки, остальное хотел доесть дорогой, но утку кто-то ночью украл. Я же спал в кустах, как мёртвый…
- Ни хрена себе! – опять прозвучало шёпотом.
Есть у меня ещё один изъян в здоровьи, который я приобрёл буквально в этом году в День Победы.
         Нас отпустили в отпуск на майские праздники с выездом по домам. Наши командиры  очень переживали за нас и строго – настрого наказывали нам не вмешиваться ни в какие дрязги, ничего не нарушать, не попадать в поле зрения милиции,   военной комендатуры и вернуться  во время  в наш Центр, готовыми к продолжению полётов. Все вернулись… кроме меня!
         Очнулся я от того, что дико замёрз. Меня колотило от холода. Находился я в каком-то тёмном помещении, лежал в одежде и в сапогах на чём-то деревянном, ничем не застеленном , так сказать, ложе… Я вдруг с ужасом ощутил, что руки у меня забинтованы и шевелить ими больно. Боль, но не сильная была и во всём теле. Страшная волна ужаса во мне нарастала. Я ощутил, что рукава моей гимнастёрки по локоть, словно кожаные и я стал догадываться, что они пропитаны кровью. Ужас! Я вижу в темноте светящуюся точку. Поднимаюсь со своего жуткого ложа, становлюсь сапогами на пол и понимаю, что пол бетонный. Подхожу к светящейся точке… Соображаю и на ощупь понимаю, что это глазок в двери, а дверь железная…И ещё я понял, что я с глубочайшего похмелья и очень хочу пить! Холод был в этом помещении просто невероятный  - как зимой на улице и я от холода  стучал зубами.
       Нащупав своё деревянное ложе, я присел и стал вспоминать… Волгоградский вокзал. Меня провожают на поезд друзья и подруги.  С матерью, бабушкой и сестрёнкой попрощались дома.   «На посошок» распили на перроне бутылку водки. В  тамбуре поезда  познакомился с курившими там «срочниками» рядовым   автобата и младшим сержантом- артиллеристом. Кто-то предложил сходить в буфет вагона-ресторана. Буфетчица сказала, что дешёвого вина нет, но для нас найдёт. Взяли бутылку портвейна «Хирса», выпили с конфетками и с разговорами. Взяли вторую, не успели «расчехлить», как я по-лётному выражался, как зашёл мужчина, коренастый  в светлом костюме, лет под пятьдесят, круглое лицо, красноватое с прожилками, короткая седая стрижка. Увидев у нас в руках «Хирсу», он  грубо сказал буфетчице, указав пальцем:
-Дай вина! Говорила нету, а щенкам есть?
-Нету!- резко сказала буфетчица,- И меня нету!-добавила на опуская решётку на стойку.
    Мы развернулись к этому мужчине и я сказал:
-Мы уважаем седину, если она нас уважает! Подбирай выражения, пожалуйста!
-А ты, кадет, заглохни! Я не с тобой разговариваю! – он  презрительно глянул на мои золотые погоны и лётную офицерскую фуражку  и повернулся, уходя. Меня захлестнуло внутренним взрывом,  и я рванулся за ним, но меня с двух сторон схватили мои … собутыльники. Нас попросили удалиться и мы, быстро  выпив бутылку, пошли в свой вагон с душой, кипящей от происшедшего. Вагоны нашего поезда были с сиденьями, как в самолёте. Мы шли сквозь чужой вагон, подходили к  почти до пола  застеклённой двери. Она открылась и навстречу мне двигался «этот самый» засунув руки в карманы брюк. Он шёл,  не собираясь уступать мне дорогу, во всю ширину прохода. Я шёл так же, внутренне напрягаясь. Наши плечи коснулись, но масса наша разнилась чуть ли не вдвое. Он меня отшвырнул почти на колени, рядом сидящих,  проходя развернулся и из-за собственного корпуса молниеносно крюком влепил мне в  левую щеку. От неожиданного удара я прошёл сквозь стекло двери в  тамбур, как снаряд. Быстро вскочил, вернулся в вагон сквозь проём и увидел падающего на колени пассажирам артиллериста и убегающего по вагону автобатовца. Мужик встретил меня удивлённым взглядом и щёлкнул перед носом мощным выкидным ножом , рассчитывая, что меня это остановит, но я уже набрал скорость и был в полёте…Успев схватить его руку с ножом, ударил его лбом в лицо. Но он,   устоял. Я схватил  и левую его руку наперекрест, а он попытался ударить меня между ног. Не получилось и он, изгибая свою руку с ножом в кисти, втыкает мне лезвие на глазах в запястье…Фонтан крови! Я мужика  бросаю, опираюсь на спинки сидений и бью двумя ногами его в грудь. Он улетел с ножом, а я тоже упал, оскользнувшись кровавой рукой. Помню последнее: он на четвереньках поднимает нож, а я бью ногой в хромовом сапоге его в лицо и начинаю «месить» его с остервенением…Крики женщин, детей… Удар сзади… Я на полу на животе…. Мне одевают наручники, я вижу рядом с моим лицом хромовый сапог и рву его зубами. Мне связывают ноги ремнём, тащат меня волоком  по вагону на улицу, а вместо меня  в вагон спешно полезли люди в белых халатах…
           Я с ужасом осознал весь ужас происшедшего. Это не только конец моей «авиации» - это дисбат! Вот это пропасть! Мама! Что с тобой будет, когда ты узнаешь? А бабушка, а сестрёнка семи лет… А там в УАЦ? Какую «свинью» я подложил всем! А главное командиру…А он у нас мужик путёвый! Вот это удар!.. Я даже дрожать перестал. Мне стало жарко!
          На плохо слушающихся ногах я подошёл к двери и постучал  в неё негромко. Снаружи щёлкул выключатель, в моей камере зажёгся свет, дверь открылась.
     - Ты живой? - спросил  младший  сержант с кобурой на боку, открывший дверь. За его спиной стоял солдат с «калашом» на груди. Взгляд у них был на меня насторожённый.
     -Живой.-ответил я, - Можно узнать, где я?
     -Капъяр. Комендатура. Камера подследственных. Ты хоть помнишь, что ты мужика вчера грохнул?
    - Грохнул? - с горькой усмешкой переспросил я и отвернувшись от них пошёл к противоположной стене с окном под потолком, потому что у меня покатились слёзы. Я хорошо сделал, что пошёл туда, потому что в этом окне не было стекла, а только решётки и оттуда водопадом валил холод и даже висели…. Сосульки! Это что? Я быстро вытер слёзы и спросил:
-Так это камера или холодильник? Почему сосульки на окне в мае месяце?
-Ну, мы не ожидали вас в гости, товарищ курсант. У нас давно не было подследственных, да  и заморозки мы тоже не ожидали. Утром вставят  стекло. Вам в туалет?
-Да! И попить, пожалуйста! Значит я у вас надолго?
-Вами, товарищ курсант,  ментура  заниматься  будет! Вам повезло – в Капъяре военизированная милиция, закрытый  секретный городок. А сапоги вам, товарищ курсант. наверное лучше помыть.
      Я глянул на сапоги и мне опять стало плохо- они были в крови.
     Утром меня два автоматчика повели в милицию прямо по улице. Редкие  прохожие с любопытством смотрели  на  меня, окровавленного, скрестившего забинтованные руки на груди. Конвой, после долгих препирательств,  разрешил мне в порядке исключения держать руки не за спиной и без наручников. Предупредили, что шаг в сторону: огонь на поражение, без предупредительного.
     В прокуренной комнате ОУР (отдела уголовного розыска) были человек пять в форме и в «гражданке» разных офицерских званий до майора  и  периодически заходил послушать подполковник, сверля меня  враждебным взглядом. Собственно «сверлили» меня такими взглядами  все и даже злобными … Меня грубо, по-хамски допрашивали все сразу. Наверное,  это был «перекрёстный» допрос, но построенный по-дурацки. Каждый считал своим долгом задать вопрос, хоть и глупый. Как я понял, что их совсем не волнует само происшествие.
С меня требовали признание в том, что, якобы, мы с тем мужиком(потерпевшим) были знакомы, где-то встречались и нас ранее связывали какие-то дела. Так как я это отрицал, то мне хамили, орали, угрожали и говорили, если признаюсь, то мягче будет наказание. Спрашивали в каких городах мне приходилось бывать. Я перечислил: Волгоград, Цимлянск, Ростов, Сочи, Очимчиры, Москва, Ленинград, Алма-Ата, Баку, Минводы и все районные города Волгоградской области в связи с работой. Очень их насторожило то, что моя Родина – станица Нижне-Курмоярская  оказалась на дне Цимлянского моря! Они аж привстали все и переглянулись, а кто-то сказал:
-Всё ясно! Концы в воду!  Вот это законспирировался!
     А кто-то добавил:
-Интересно, а неспроста он учится на самолётах летать, да ещё на разных типах – и моторных и реактивных. А права водительские у тебя есть?
-"А", "В" и "С".- ответил я.
         При этом  на меня посмотрели все – испепеляющее! А кто-то глухо промолвил:
-Прессануть надо бы, но он и так еле стоит…
      У меня от этих слов ноги стали подгибаться, хотя слабость от потери крови и от голода и так была во всём теле и хотелось спать, как только я попал в тепло… Мне подали табуретку, но я отказался:
-Если я сяду, то усну и упаду с табуретки. Я почти не спал. В камере стёкол нет в окне и сосульки за окном .   
        Присутствующие на это только ухмыльнулись. Эта психическая пытка длилась часа полтора. Менты в комнате менялись, иногда заходил подполковник, ему докладывали, он записывал и уходил. Потом приходил и что-то уточнял. Наконец меня опять отправили под автоматами своим ходом в комендатуру. К моему удивлению в камере не оказалось того самого моего  деревянного логова на котором я проснулся. Я спросил в чём дело? Мне ответили, что днём спать не положено.
       Как только задвинули снаружи дверной засов, я лёг на бок на пол – плечом и бедром на бетонный пол, подложив под голову забинтованную руку. Я соображал, если лечь спиной на бетон, то воспаление лёгких обеспечено. Сколько проспал не знаю. Проснулся я от звука отпираемого засова. Я понял, что уже вечер, когда автоматчики вывели меня опять на улицу и повели в милицию. Редкие прохожие опять с любопытством смотрели на меня: форма с иголочки, золотые курсантские погоны с золотыми лычками, без головного убора, завёрнутые рукава окровавлены, сквозь бинты на руках проступила кровь, на брюках тоже потёки крови,  хромовые сапоги в  крови. Забинтованными руками я мыть сапоги не мог. При этом я не завтракал, не обедал и продуктами в комендатуре не пахло. Да я настолько был убит, что есть не хотел и не вспоминал об этом. Я не понимал – откуда у меня остальные порезы, так как помнил один эпизод с вонзающимся в моё запястье ножом… Может быть об стёкла или я что- то забыл впопыхах и по-пьяни и память мне сохранила, только самое яркое.
       В милиции опять меня пытали: где родился, почему переселяли, где был уже при самостоятельной жизни, зачем ездил, а главное – что меня связывает с тем мужиком, которого они называли «бандитом» и несколькими фамилиями и кличками, на что я удивлённо таращил глаза, вызывая бешенство у допрашивающих. Один даже замахивался на меня, на что я вскочил с места и с забинтованными руками принял стойку, похожую на боксёрскую, хотя я боксом специально не занимался. Этим я опять вызвал вопросы: каким видом спорта занимался, какими видами борьбы владею, потому что «такого  волк А завалить не просто». Пытали вопросами: почему у меня вызвало бешенство, когда этого «бандита» проносили мимо меня на носилках, так как я вырывался у «ментов» и хотел его загрызть зубами, употребляя выражения уголовного, блатного жаргона. Я пытался объяснить, что он меня – коммуниста назвал «кадетом» и оскорбил всех нас – солдат, назвав щенками, а выражения у меня вырвались потому что я в общежитии живу с УДО – условно досрочно освобождёнными, в порядке надзора и воспитания. Эти мои доводы вызвали «зубоскальное» выражение на рожах допрашивающих и дурной хохот.
- Гы-гы ! Вот это коммунист! Волчару завалил! Гы-гы! Сказки расскажи своей бабушке! Воспитатель «зэков»! Гы-гы!
-Я вам сказал то, что есть! Больше сказать просто нечего!-ответил я. –Когда он меня сквозь стекло запулил, там оставались двое, которых я бросить не мог. И что было бы…- Меня перебил один из «оперов»:
-Если бы у моей бабушки был бы хрен, то она бы была бы дедушкой! Гы-гы-гы! - и все поддержали его своей «ржачкой».
              Однако подполковник, хоть и улыбался, но записал всё, что я рассказал на уточняющие вопросы и даже записал фамилии моих «сожителей» -УДО. Я подчеркнул, что из нашей комнаты никто не вернулся в тюрьму за нарушения, а соседняя комната -«возврат» с новыми сроками. И сказал даже, что сам к этому имею отношение, но не «стучал» , а принимал со своими «сожителями» свои меры, чем способствовал «возврату». Но это отдельный разговор.  Я не знал этого «бандита», я не знал, что он бандит – просто он оскорбил всех нас и меня в отдельности.
           Подполковник сказал:
-Ну, смотри, если он сдохнет, то все его заслуги на тебя лягут. А с другой стороны – тебе за него и воры и блатные голову снимут. Лучше смягчай свою участь, если есть что рассказать.
        О-о-о! Я понял, что бандит жив! Значит ещё не всё потеряно.
-Ну, вот! Дай Бог! Очнётся сами спросите. - сказал я с облегчением. И ещё я спросил:
-Товарищ подполковник, а его нож милиционеры забрали?
-По ножу его и определили, потому что этот нож у бандита по наследству от другого бандита. Он не мог с ним расстаться. А ты этот нож откуда знаешь?
-Перед глазами видел! - горько усмехнулся я, слегка приподняв  в кровавых бинтах руки.
-Не знаю я его! Я видел, что большой и лезвие выбрасывается со щелчком.-при этом я вдруг вспомнил…. У меня же в сапоге тоже должен быть мой охотничий нож. Неужели забрали? Так уже бы спросили…
       Оказавшись в камере и услышав лязг засова, я схватился за сапог…Нож был на месте! И хорошо и плохо. Я знал, что такой нож носить нельзя. И на нём выгравировано: «1966 год-от Волгоград-ЯК-18;  1967 год-Волгоград-Л-29;  1968 г.-Грозный-МИГ-17;Леонид Крупатин»
       Ночь была ужасной!  Правда стёкла вставили, но всё равно было очень холодно, хотя у меня под гимнастёркой был свитер. Видимо эта камера всю зиму была без стекла в окне и нахолодала. Напомнил о себе желудок. Я почти не спал. Думал вот о чём: о моём задержании уже сообщено через штаб Северо-Кавказского Военного Округа в Грозный в ГУАЦ. Штаб ГУАЦ обязан  доложить в Центральный Комитет ДОСААФ СССР. Штаб ДОСААФ СССР обязан срочно в централизованном порядке разослать сообщения в такие же УАЦ по всему СССР для проработки в целях профилактики . Это ужасно! Это конец всей моей жизни, а главное моей семье: матери, бабке, сестрёнке и я стонал на деревянном логове, крутясь,  как волчок. Утром с лязгом засова ко мне зашёл новый младший сержант. Сообщил, что он начальник нового заступившего караула. Узнав, что я из Грозного, чуть не кинулся  ко мне на шею, но подал руку, назвал земляком. Оказывается он чеченец и тоже из Грозного, звать его по-русски Али. Знает Катаяму, знает наш аэродром. Я вкратце рассказал ситуацию. Мы сидели на моих «нарах», курили. У меня голова закружилась от курева, потому что уже вторые сутки не курил и не ел. Я помотав головой  с усмешкой сообщил своему собеседнику об ощущениях. Он немедленно вскочил на ноги, достал пачку сигарет, положил одну сигарету себе за ухо, остальные со спичками отдал мне. Сказал, что из столовой что-нибудь принесёт. Минут через сорок он  пришёл и принёс мне  два кусочка хлеба с двумя кусочками масла по 20 граммов. Едва поблагодарив его,  я с остервенением, дрожащими руками стал есть. Хотелось упрекнуть его, что мало  принёс хлеба, но было некогда. Он посмотрел на меня, остановил взгляд на сапогах.
-Надо помыть.-сказал он.
     Я махнул рукой и продолжая жевать сказал, что бинты нельзя мочить. Он сказал, чтобы я снял, а он прикажет «салабонам» помыть мои сапоги.
-Ты  - сержант!-сказал он.- Лётчик!
  Я махнул рукой дожёвывая:
-Бывший лётчик!
-Неужели так строго?
-Да! Во-первых, дисбат! А это судимость.
-Всё равно снимай сапоги! Я прикажу помыть!
-Нет! – сказал  я, понимая, что не могу снимать при нём, так как в сапоге охотничий нож.
-Ты меня уважаешь?- спросил он. –Снимай!
    Мне ничего не оставалось делать. Я  стал снимать нога об ногу, так как руками помочь не мог. Он присел передо мной, взял за правый сапог, потащил его снимая,  а нож на ремешке упал на пол. Он , поднял его встал, с любопытством рассмотрел, открыл лезвие, потрогал с удовольствием цокнул языком.
-Опасный! Нельзя – беда будет, если найдут.- Пока пусть побудет у меня, ладно?
    Я кивнул. Сняли второй сапог. И он ушёл клацнув задвижкой. Через двадцать минут он принёс мне сапоги начищенными. Их покрыли ваксой поверх крови и было почти незаметно. За мной опять пришли автоматчики и так же повели в милицию, как и вчера. Меня опять допрашивали, но теперь не так грубо и не так активно. В основном уточнял сам подполковник. Пришлось ему рассказать и про семью и что мать «Заслуженный учитель школы РСФСР» и про наше переселение в виду затопления моей родной станицы, как и многих других Цимлянским морем и о том, что отец утонул в этом море, прожив после войны 17 лет. Старики – земляки на похоронах сказали: «Васька домой пошёл!», то есть в нашу затопленную станицу. В связи с его смертью и мне пришлось уйти из дома «на свои хлебА», потому что бабка получала 8 рублей пенсии, мать-учитель начальных классов 100 руб. зарплаты и отец оставил ей мою родную годовалую сестрёнку. В 9-м классе своей школы мне учиться было не суждено – уехал в Волгоград получать профессию и доучивался в вечерней школе. Это было моё мужское решение. И вот надежда нашей маленькой семьи рухнула – впереди тюрьма. Подполковник уточнил, как получается, что я с 1966 года летаю, а в КПСС вступал: в кандидаты в 1966 году на Тракторном заводе, а члены КПСС тоже на заводе в 1967 году. Я объяснил, что на ЯК-18 и на Л-29 мы теорию проходили зимой без отрыва от производства, обучаясь по вечерам, а на полёты нас брали как на сборы. А на МИГ-17 в Грозный нас уже взяли с полным увольнением. И что в КПСС я вступал по убеждению, хотя и был крещённым  бабушкой в тайне от матери. И в партию вступал, потому что Моральный Кодекс Строителя Коммунизма не расходится с идеями православия. На это он очень внимательно на меня посмотрел и вроде бы в знак согласия покачал головой, но ничего не сказал. Я рассказал, что я возглавлял на заводе Штаб Комсомольского Прожектора. Что  этот Прожектор оказывал большую помощь в работе завода, помогая устранять недостатки. Что я участвовал в Народном Драматическом театре Тракторного завода, что мои «зэка» по УДО, с которыми я проживал очень меня уважали и  кличка у меня была «коммунист» даже когда я был ещё кандидатом в члены КПСС. Я рассказал, что очень хотел летать и отказался от предложения начальника пограничного училища КГБ поступать в его училище, потому что «мои кости были ими промыты» и я им подходил: сознательный, партийный, уже был пилотом и с иностранным у меня было отлично. Но я хотел летать… Рассказал, как меня провожали друзья из Волгограда, как выпивал с солдатами в поезде, как меня, коммуниста оскорбил «щенком»  и  «кадетом» этот с виду приличный седой мужик .
        К вечеру меня уже после ужина, когда я съел ещё два кусочка хлеба с маслом опять повели в милицию, но с автоматчиками был капитан- зам начальника  военной комендатуры. В милиции мы долго сидели почему-то возле кабинета начальника милиции. Вышел подполковник и пригласил в кабинет меня и капитана, автоматчиков попросил подождать возле двери.
      Начальник милиции был очень в возрасте, седой, косматый, похожий на Карла Маркса в звании полковник. Он сидел,  сложив как школьник руки на столе. Я, вытянув руки по швам, имитируя стойку смирно сказал:
-Здравия желаю, товарищ полковник! – и морщась от загудевшей в руках  пульсирующей боли, опять поднял руки на грудь.
Полковник кивнул мне и опустил взгляд  в задумчивости в стол. Полковник поднял взгляд на капитана, сопровождавшего меня,  пригласил сеть. Потом перевёл взгляд на меня. Долго смотрел на меня изучающее, потом спросил:
-Ты понял, почему это случилось?
-Так точно! - ответил я- Был бы трезвый ничего бы не было. А теперь всему конец…
-Конец говоришь? Вывод ты правильный сделал. А кто тебя так водку жрать научил? Твои друзья УДО? - спросил он грозно.
-Да нет.- ответил я,- И раньше «учителя» были… я с 15 лет в «общаге» и всегда был самый молодой. Вагоны разгружали по ночам, а потом, как водится с устатку… Но это не оправдание. Я просто объясняю. По  УДО ребята были нормальные – пили в меру. Ну,  иногда с перебором… Но не так как в других комнатах. Из нашей комнаты никто не ушёл «по возврату»…
-Да знаю я!- перебил меня полковник.- Всё что ты говорил мы проверили. Всё правда. А где ты таких жаргонов нахватался, как мне рассказывали? Ты же полтора года прожил с УДО?
    Я тяжело вздохнул и выдал:
-А раньше я на какой планете жил? «Комсомольцы» в полосатых пижамах с самого раннего детства-на «комсомольской  стройке» Цимлянской ГЭС. Мать, отец на работе, бабка хозяйством занимается – куры, утки , гуси, свиньи! А я «помогаю» строителям с утра до вечера и потом, среди кого мы жили? Чужие люди – вербованные со всей страны и освобождённые «зэки». А в училище в Волгограде я жил тоже в общаге с детьми строителей послевоенного Сталинграда. Это дети людей обожжённых войной… Потом опять общага на Тракторном, а потом в эту общагу ещё и УДО! Наши руководители придумали по коммунисту в каждую комнату для надзора и воспитания. Это не значит, что я постоянно употреблял такие выражения. Это было по пьянке и в особой ситуации. Я был артистом народного театра. Я был комсомольцем…
- Остальное я знаю. Летать хочешь? - вдруг  перебив, спросил полковник.
      Для меня этот вопрос был настолько неожиданным, что я чуть не захлебнулся и, судорожно вздохнув,  выдохнул с горькой, горькой усмешкой:
-Всё, товарищ полковник! Отлетался! -  на глазах у меня навернулись слёзы и я упёрся взглядом в пол.
-Ну, я так не думаю,- сказал полковник,- Ты нам большую помощь оказал. Так сказать – нам тебя пьяного бог послал. Иначе бы бандит проехал мимо нашей станции беспрепятственно. Но и тебе это хорошая наука. Мы тебе дадим в часть телеграмму, что ты участвовал в задержании особо опасного преступника. Не думаю, что  твоя задержка  повлияет на твои полёты. Как твои руки? Без сопровождающего доедешь до части или что там у вас? Аэродром?
       Я не верил своим ушам. Я смотрел на полковника распахнутыми глазами, наверное,  с отвисшей челюстью. Я сказал:
-Товарищ полковник! Я пешком дойду! Спасибо!
-Ага! -усмехнулся полковник и повернулся к капитану комендатуры. –Вы билетами его обеспечите или наша помощь нужна?
     Капитан вскочил:
-Завтра утром отправим!
- Ну, всё! До свидания!
  Капитан,  почему-то радостно улыбаясь,  развернул меня остолбеневшего руками и вытолкнул за дверь. В ОУР мне выдали мои вещи: офицерский ремень, пятьдесят рублей, негодный билет, удостоверение курсанта,  военный билет, окровавленные  часы отца «Победа», которые тонули вместе с отцом, которые горели вместе со мной на Тракторном заводе, которые в поезде были залиты моей кровью и даже стрелок было не видно. С этими часами я первый раз прыгал в 15 лет. С этими часами я первый раз вылетел самостоятельно на ЯК-18, Л-29, МИГ-17. С этими часами я избежал неминуемой тюрьмы. ОУРовцы ухмыляясь сказали, что с меня причитается. Я посмотрел по очереди всем в глаза, и они глаза опускали. У меня не было к ним чувства благодарности, за то, что они меня не стали «прессовать» окровавленного, голодного, раздавленного случившимся…
       В комендатуру мы с капитаном пришли ещё засветло. Я дорогой спросил у капитана, можно ли где-то купить поесть и мы зашли в продмаг. Капитан намекнул, что можно даже не только поесть купить , но и обмыть. Я спросил, а можно ли  пригласить младшего сержанта Али пригласить выпить. Он сказал, что  можно. Сели в кабинете капитана, открыли консервы. Капитан достал три стакана. Я сказал категорически, что не буду пить. После того что случилось – это кощунство, если я выпью. Али сказал, что после того, что я пережил и наш Бог и его Аллах разрешают выпить и положил передо мной мой нож. Я взял нож, встал подержал в руках, как бы взвешивая и прощаясь и протянул его Али:
-Возьми на память! Али – он твой!
     У Али загорелись глаза! Он взял, подержал в руках, вздохнул и вернул назад:
-Спасибо! Если встретимся на гражданке, можешь подарить! Здесь нельзя! Это особо секретный объект! Я вообще тут не должен был быть, но дядя у меня большой милиционер там  в Чечне и полковник – начальник нашей милиции договорился, чтобы меня  взяли  меня по-знакомству в Капьяр. Он мой земляк! Терский казак!
     Али  сказал, что полковник Жулёв здоровается с ним за руку при встрече. Али сказал, что полковник  может забыть дать команду о телеграмме или могут забыть её исполнить. Поэтому он проконтролирует после моего отъезда, чтобы обещание полковника было выполнено. Мы так хорошо разговорились, что пришлось Али посылать ещё за бутылкой водки. Утром меня капитан и Али проводили и посадили на поезд. Ехал я с большими приключениями, но это отдельная тема, потому что в Астрахани у меня была пересадка. До Кизляра доехал на одном поезде. От Кизляра до Гудермеса в кабине тепловоза, до Грозного на электричке… а на вокзале меня встретил мой друг чеченец радист нашей эскадрильи Ваха. Оказывается он меня встречал уже третий день  с разрешения комэска.
     Встреча с комэска была тягостной. Он спросил:
-Всё что изложено в ориентировке СКВО(Северокавказского военного округа) – правда?
-Да! – ответил я,  не поднимая глаза.
-От полётов отстранён! Думаю навсегда. В субботу после полётов партсобрание с одним вопросом – об исключении тебя из Партии. О дальнейшей службе вопрос решает  штаб. Всё – лечись!
      Курсанты на меня смотрели как на какую-то мумию. Никто не подходил. Лишь Витя Шейкин спросил:
-Дома знают?
-Нет !- ответил я.
- Как жалко, что мы с тобой не договорились вместе ехать.- вздохнув сказал Витя.
-А может к лучшему? Ситуация была такая, что и ты бы поступил, как я…
Мимо прошёл Женя Зайцев, которого я незадолго до этого разделал в  стихах  в «Боевом листке» за его трусость и зазнайство, когда он заблудился над нашим аэродромом, закрыв его крылом своего самолёта на высоте 7000 метров. Усмехаясь с большим удовольствием тоненьким голоском кастрата он проблеял:
-Ну, что? Отлетался? В горную артиллерию пойдёшь?
   Я отвернулся, а Витя Шейкин схватил сапог за голенище и заорал:
-Уйди  дешёвка! Зашибу!
-И правильно сделаешь! Не стоит того! Не пачкайся, Витя!- загомонили ребята с разных сторон.
   На другой день мне принесли телеграмму за подписью Али: «Была телеграмма от полковника? Ответь срочно!»
        Я отпросился на телеграф и дал телеграмму: «Телеграммы не было. Леонид»
   На другой день меня вызвали в Штаб Центра к Начальнику ГУАЦ – полковнику Громову.
       У него в приёмной стоял мой комэска – подполковник Высокий с непривычно красным, возбуждённым лицом. Он подошёл ко мне. Я ожидал всё самое худшее, хотя казалось – хуже не бывает. Подполковник, глядя мне в глаза, протянул мне дрожащей рукой телеграмму и спросил шипя:
-Скажи, пожалуйста! На хрен мне нужна вот такая твоя скромность?
  Продолжая стоять по стойке смирно я всё-таки взял одной рукой телеграмму и прочитал: «Курсант Крупатин остановка в пути  уважительная причина участие задержание  особоопасного преступника достоин поощрения полковник Жулёв». Я отдал телеграмму и отвернулся в угол. Слёзы душили, а командир тащил в кабинет начальника ГУАЦ….
ПОСТСКРИПТУМ: В то время ДОСААФ уже возглавлял Ас Покрышкин,(Трижды Герой Советского Союза),который сам нечаянно в первом своём боевом вылете сбил советский бомбардировщик... Начальник ГУАЦ полковник Громов отправил копию телеграммы в ЦК ДОСААФ на имя Маршала Покрышкина. Ответ пришёл быстро и он был кратким: "Достоин поощрения!"
. Руки мои были порезаны видимо очень сильно, потому что при опускании их ниже пояса, ощущалась сильная боль от прилива крови. Смогу ли теперь летать? Допустит ли начмед? Не пошлёт ли на медкомиссию?
Я прибыл в Грозный и меня известили, что меня отстранили от полётов и исключили из КПСС. Через два дня пришла телеграмма: «Курсант Крупатин Л.В. участвовал в задержании особоопасного преступника. Достоин поощрения.» В КПСС меня восстановили, а вот насчёт полётов… Через неделю с меня сняли гипс и я начал разрабатывать пальцы. Мизинец левой руки не гнулся, а средний палец не выпрямлялся. Ещё неделя ушла на разработку и меня допустили к контрольным полётам, то есть в сопровождении инструктора. СПАСИБО ДОКТОРУ.
    Но доктор, то есть наш Начмед, меня убеждал, что несмотря на его уступки, я в дальнейшем серьёзную лётную медкомиссию не пройду. К этому же меня склонял и командир эскадрильи, но он меня склонял ещё и к тому, чтобы я остался лётчиком инструктором в Грозненском Центре и здесь с медкомиссией они могут смягчить требования, так как это дозвуковая авиация. Я вынужден был признаться командиру в том, что у меня и с сердцем проблемы и я шёл в авиацию, убеждённый, что моё сердце более приспособлено к перегрузкам  и кислородному голоданию, так как сам себя испытывал в Волгоградском учебном центре на высотах до семи тысяч в разгерметизированной кабине и не ощутил кислородного голодания. Показал я комэске и Начмеду свою настоящую кардиограмму, так как  на медкомиссии за меня её проходил мой друг. Начмед сказал, что в армии никто за меня ответственность не возьмёт и я останусь с одной звёздочкой гонять солдат, если не переучусь на техника по самолётам. Я сказал, что я вообще в армию шёл только ради космоса, а быть возле самолётов и не летать – это пытка. И она чревата, потому что небо – это наркотик и можно когда-то сорваться и полететь… Куда? Вам объяснять не надо…
 Командир сказал:
- Если я тебя завтра не увижу в строю, буду тебя считать мужчиной! Если будешь продолжать летать… Будем считать, что я ничего не знаю про твоё здоровье, но и тебя, как мужика, больше не знаю!
    Ночь для меня была ужасной!.. Утром я вышел на ступеньки казармы… Старшина увидел меня и закричал:
- Крупатин! В чём дело? Ты в первой шеренге, а идёшь последний! (В первой шеренге стояли запевалы и я тоже запевала… был!)
  Командир повернулся и смотрел мне в глаза! Я тоже посмотрел ему в глаза и он, едва заметно качнул головой отрицательно… У меня слёзы навернулись на глаза, я повернулся и шагнул в казарму… Слышу голос командира:
- Старшина! Отправляй эскадрилью!
   Я сел на кровать и смотрел перед собой, как будто хотел увидеть, что ждёт меня впереди… И ни за что бы я не догадался при любой фантазии о том, что уготовила мне судьба и некоторые подлые командиры. Был такой зам у нашего начальника ГУАЦ с которым мы почему-то не встречались, а тут мне пришлось встретиться… Он чётко поставил вопрос: Или я соглашаюсь переучиваться на воентехника по самолётам, или меня отправляют в армию дослуживать семь месяцев, якобы, не хватающих до двух лет срочной службы!!!
   Я удивился тому,  как он считает. Ведь я четвёртый год летаю!..
- Нет! У нас в ДОСААФ считается только время, когда ты непосредственно находишься на сборах в лагерях, а то, что вы находились на учёбе – это не полёты! Придётся дослужить в армии семь месяцев, если не хочешь быть авиационным техником – офицером! Если решишь дослуживать в армии срочную, я постараюсь сделать так, чтобы служба тебе не показалась раем! – с хищным оскалом сказал он и при этом посмотрел на моего комэска, надеясь увидеть в нём поддержку. Комэска густо покраснел и опустил свой взгляд в пол. Он такой подлости тоже не ожидал, возражать вышестоящему по должности он не мог. Меня бросило в жар,  и я спросил с дрожью в голосе:

- Это поощрение о котором писал в телеграмме маршал Покрышкин?

- Вот пусть Покрышкин тебя и поощряет! -проржал по-идиотски этот полковник.

- Не Покрышкин, а маршал Покрышкин, трижды Герой Советского Союза! – заорал я. -  И я сообщу ему как вы учитываете лётное время курсантов. И как поощряете, учитывая его указание.

- Сообщай! Пусть он отменит Приказ ЦК ДОСААФ, если это в его силах. И пусть он оценит то, что для тебя звание офицера ничего не стоит. На твою подготовку средства затрачены. Он это оценит! А будешь орать, я тебя на губу на 15 суток отправлю, пока будем выбирать для тебя место повкуснее для дальнейшей службы. Когда там  попробуешь, может быть,  передумаешь, обращайся! Адрес ты  знаешь!

Вот так я оказался у вас в танковых войсках! – закончил я свой рассказ.
- Да-а-а, Леонид!» Оказывается ты ЧП ходячее! – глухо сказал старшина, - А теперь на нашу голову тебя прислали… Но ничего! Поживём увидим! Спасибо за  честный рассказ! Давайте ещё выпьем за то, чтобы всё хорошо кончалось!.. Кстати, завтра суббота, а значит баня. Если не будет разгрузки или другой срочной работы, можете после бани винцом побаловаться.
- У меня пока в кармане пусто! - сказал я, внутренне сожалея, что слишком откровенно рассказал о себе,  - Так что я пока  воздержусь от компании…
- Деньги не всегда нужны, если есть друзья! – сказал Коля Дзержинский.
 Я улыбнувшись, кивнул и сказал:
- Кстати, я себе одного друга здесь уже завёл и хочу ему свою долю: бутерброд и стакан вина на проходную отнести.
- Бутерброд – дело твоё, Леонид, а вот вино ему нельзя. Заснёт и телефон не будет слушать, а ещё хуже – утром командир его разбудит.
- Леонид, я свой бутерброд отдам, а ты сегодня и так голодный. И бутерброд отнесёт Миша Петросян и скажет, что это от нового сержанта. Да,  Миша? – сказал старшина.
- Хорошо! Товарищ старшина! – сказал с готовностью Петросян.
- Не хорошо, а ЕСТЬ! Смотри не съешь по дороге бутерброд! Я проверю! – смеясь сказал старшина, - А как вы с Пантелеичем подружились? – обратился он ко мне.
- Мы с ним сетку кровати исправляли. – ответил я, - Я поднял брусья, а Пантелеича попросил сетку кровати подсунуть под брусья. Он подсунул, а я бросил брусья на сетку. Потом поднял брусья, а он вытащил сетку.
- Вот это ни х.. себе ! Ты что, амбал здоровый? – спросил старшина.
- Ну, штангу в восемьдесят килограммов три раза выжимаю и семь раз выбрасываю толчком. Это правой рукой, а левой в два раза меньше. Я боюсь левую нагружать, чтобы не потянуть сердечную мышцу. Однажды такое было, и я дня три ощущал боль. Ещё на перекладине могу показать солнце, но не на руках, а на бицепсах – перекладина за спиной. Тридцать оборотов сделаю. Но я очень расстроен тем, что перекладина у вас заржавела, а брусья засижены птицами…
- Вот навъё… ся на вагонах, потом посмотрим, как ты будешь на перекладине вертеться! – сказал  Воробай со злостью.
- Посмотрим. – ответил я.

Предыдущая часть:

Продолжение:

Другие рассказы автора на канале: