Не родись красивой 150
В поезде воцарилась тишина. Пассажиры разговаривали шёпотом, будто боялись спугнуть этот редкий покой. Многие воспользовались спокойным временем и тоже уснули. Казалось, весь вагон теперь был подчинён режиму мальчика: пока он спит — все живут тише.
Петя только успевал завозиться, как Лёлька уже наклонялась к нему. Ловила первое движение, первый тихий звук. И сразу начинала менять, кормить, укачивать — спокойно, привычно, без суеты.
Она ощущала, как этот маленький человек нравится ей всё больше и больше. Крохотные пальчики были живыми, подвижными, цепкими. Мальчишка оказался любознательным: хватался ручками за края корзины, поднимался, пытался усидеть в качающемся ритме вагона. Смотрел вокруг широко раскрытыми глазами, будто хотел понять, что это за мир, куда его везут, и кто рядом.
Лёлька поддерживала ребёнка, не переставая что-то говорить ему, улыбаться, отвлекать. Словно её голос был для Пети ниточкой, за которую он держался в этом чужом, качающемся мире. Она то показывала ему окно, то тихо что-то пела, то просто ворковала — и мальчик слушал, успокаивался, тянулся к её лицу.
И при этом Лёлька успевала с интересом рассматривать Кондрата. Во сне его лицо было спокойным, даже красивым. Не было ни прежней нахмуренности, ни усталости, ни той жёсткости, что держалась в нём, как только он открывал глаза. И только упрямый подбородок выдавал: хозяин этого лица — человек с характером, не мягкий, не уступчивый.
Лёльке хотелось расспросить его о многом. Она совершенно не испытывала перед этим молодым мужчиной страха. Наоборот — понимала его. И почему-то искренне желала помочь.
Кондрат проспал долго и очнулся, когда солнце уже перевалило за половину неба. Он резко сел, будто проснулся не в вагоне, а на дежурстве.
— Ого! — растерянно выговорил он. — Кажется, я долго спал.
Он бросил взгляд на Лёльку, потом на Петю, которого она держала на руках.
— Он вас не утомил?
— Нет, нет, что вы. У вас очень хороший мальчик.
— Да уж. Мальчик что надо, — усмехнулся Кондрат.
— Он в самом деле хороший, — с жаром отозвалась Лёлька.
Кондрат посмотрел на неё внимательнее, и в этом взгляде было уже не недоверие, а благодарность.
— Спасибо вам. Вы мне очень помогли.
— Да нет… что вы. Мне совсем не трудно, — ответила она и села чуть ближе, по-прежнему удерживая ребёнка на руках.
Петя тихо сопел, время от времени шевелил пальчиками, и Лёлька машинально поправляла пелёнку, как будто боялась, что ему станет неудобно.
— И далеко вам ехать? — всё-таки решилась спросить она.
— Да, далеко. До конечной, — отозвался Кондрат.
— А я тоже почти до конечной. Я до Ельска. Немножко раньше вас сойду.
— Это хорошо, что мы вместе почти до Никольска, — вырвалось у Кондрата.
Но он тут же спохватился, будто вспомнил о самом важном.
— Надо узнать, когда будет долгая остановка. Молоко нужно… а то это уже заканчивается.
— Придётся вам Петеньку со мной оставить, а сами сходите, — сказала Лёлька просто, как о деле решённом.
Кондрат покосился на вагон и нахмурился. Он и сам уже почувствовал: весь вагон живёт чужими ушами и глазами. Здесь любое движение заметно, любой шёпот имеет цену.
— Да, кроме вас вряд ли кто-то захочет иметь дело с таким пассажиром, — ухмыльнулся он.
— Ну что вы, не наговаривайте на своего сына! — сразу возразила Лёлька. — Он у вас замечательный.
Кондрат ничего не ответил, только согласно кивнул. И в этом коротком кивке было больше, чем в словах: и признание, и благодарность, и согласие.
— Как же вы с таким маленьким на такую дорогу решились? — тихо спросила Лёлька.
— Выбора у меня не было, — ответил Кондрат и задумался.
Лицо его снова потемнело. Брови сдвинулись. Он будто вернулся туда, в тот день, в тот маленький дом с корзинкой и старушечьими слезами — и в то решение, которое принял так быстро, будто иначе и быть не могло.
Только теперь, в дороге, он по-настоящему понимал, как опрометчиво поступил, забрав Петю. Но другого выхода всё равно не было — убеждал он себя снова и снова. Бабка еле ходит. Ольга ещё долго не придёт в себя. А отдавать ребёнка в детдом ему точно не хотелось. Пусть дни будут тяжёлыми, пусть он не знает, как с этим управляться, — доедут. Должны доехать.
Пугало другое.
Скрыть на работе появление ребёнка, скорее всего, не удастся. А объяснять всем, что это сын брата и его жены, которая была осуждена — и пусть теперь оправдана, но тень уже брошена, — было крайне нежелательно. В его ведомстве к таким вещам относились серьёзно. Слишком серьёзно. Конечно, он отвезёт ребёнка родителям. Но в деревне быстро пойдут слухи. И эти слухи будут жить своей жизнью, не спрашивая правды.
И всё же деваться было некуда.
Он устало провёл рукой по лицу, будто хотел одним этим движением смахнуть всё непредвиденное и тревожное, что навалилось разом. Но тревога не уходила. Она просто молчала — и сидела глубоко.
Кондрат вынырнул из своих мыслей. Посмотрел на девушку, которая сидела с ребёнком на руках. И должен был признать: эта картина ему нравилась. В ней было что-то правильное, тёплое, человеческое — то, чего в его жизни отсутствовало. Девушка была миловидная, спокойная, с ясными глазами. И главное — она нравилась Пете. Мальчик лежал у неё тихо, доверчиво, как будто знал её давно.
— Как вас зовут? — спросил Кондрат.
Лёлька повернула голову и улыбнулась открытой улыбкой.
— Лёлей, — просто сказала она.
— Лёля? — удивился Кондрат. — Ольгой, что ли?
— Ну да. Но домашние зовут меня Лёлькой.
По лицу Кондрата пробежала тень — лёгкая, почти незаметная. Будто он услышал не имя, а что-то другое, важное, болезненное.
— Ольгой, значит… — проговорил он, скорее своим мыслям.
— Да, — спокойно ответила она.
— А я Кондрат.
— Очень приятно, — мягко откликнулась Лёлька.
— А кем вы работаете? – продолжил разговор Кондрат.
— Я учительница в школе, — сказала она. — Но сейчас меня хотят поставить директором другой школы, где будут обучаться восьмые и десятые классы.
Кондрат приподнял брови и одобрительно кивнул.
— Хорошее дело.
— А вы? — спросила она.
Кондрат пожал плечами, словно не любил объяснять лишнее.
— А я служу. Служба беспокойная, но нужная.
— Да, — согласилась Лёлька.
Она помолчала. Видно было: ей хочется спросить ещё, но она не знает, как подступиться. Особенно её волновал один вопрос — где же мама Петечки? Почему этот мужчина едет один с младенцем? Но спросить прямо было страшновато — вдруг обидит, вдруг окажется, что это не её дело.
И всё же она решилась:
— А где Петина мама?
Кондрат на миг растерялся. Это было видно по глазам, по короткой паузе. Но он тут же нашёлся.
— Нет у Пети мамы. Мы с ним вдвоём, — отозвался он.
— Очень жаль мальчика, — сразу проговорила Лёлька и крепче прижала малыша к себе. — Хороший мальчик. Мамы нет… а папа, наверное, всегда занят на работе.
Кондрат молча мотнул головой, соглашаясь.
— Ну ничего. Как-нибудь справимся, — сказал он.
Поезд шёл ровно, и вагон постепенно приходил в тот особый дорожный порядок, когда каждый устраивался на своем месте, и жизнь на время становится тихой, вагонной. Петя то дремал, то просыпался, Лёля держала его не только руками, но и вниманием. Едва он начинал шевелиться, она наклонялась к корзинке, поправляла пелёнку, тихо говорила ему что-то своё, ласковое, будто он понимал каждое слово.
Кондрат сидел напротив или рядом, то поглядывал на них, то снова уходил в себя. Но уже не был тем каменным, закрытым человеком, каким вошёл сюда ночью. Его будто отпустило. Он говорил мало, но слушал внимательно — и Лёля чувствовала: молчание его теперь не холодное, а усталое.
— Вы хоть сами-то ели? — спросила она, когда Петя задремал.
Кондрат усмехнулся коротко.
— Какое там… Всё некогда было.
— Некогда — это не значит, что не надо, — спокойно сказала Лёля. — Вы же живой человек.
Кондрат поднял на неё взгляд. В нём мелькнула благодарность и что-то похожее на смущение — редкое для него чувство.
— А вы… не боитесь со мной так разговаривать? — спросил он вдруг, будто проверяя.
Лёля улыбнулась.
— А чего бояться? Вы же не зверь. Вы уставший. И ребёнок у вас хороший.
Кондрат хотел что-то ответить, но только кивнул, словно признал её правоту.