Алая кровь пропитывала войлок, смешиваясь с вековой пылью степной дороги. Старый Чараха, отец нукера Мунлика, лежал у порога своей юрты.
Его ударили копьём, когда он попытался удержать поводья уходящих лошадей — последнего, что оставалось у вдов Есугея. Вереница всадников осенью 1171 года уходила к горизонту, уводя отары овец, табуны лошадей и саму жизнь от тех, кого степь только что приговорила к смерти.
Из юрты выбежал мальчик. Тэмуджин, которому только минуло девять лет, подбежал к старику и опустился на колени, глядя на его рану.
— Они ушли, — прохрипел Чараха, сжимая руку ребёнка. — Они угнали всё стадо твоего отца… Я пытался их остановить, но они не захотели слушаться меня, Тэмуджин. Тайджиуты ушли.
Тэмуджин молчал, только слёзы текли по его лицу, оставляя светлые дорожки на запылённых щеках. Мальчик ещё не знал, что эта минута станет первой в долгой череде событий, которые выкуют из него стального полководца и великого Повелителя. В тот момент он был просто ребёнком, оставленным всеми.
Подошла Оэлун, мать Тэмуджина, женщина из племени олхонут. Глазами, в которых горел огонь таёжных предков, окинула взглядом горизонт.
— Трусы, — бросила она. — Питавшиеся от щедрот Есугея теперь бегут от его вдов, как зайцы от пожара.
В другой из разграбленных юрт сидела ещё одна женщина — Сочихэл, вторая жена Есугея. Её взгляд был устремлён не вслед уходящим, а в огонь очага, который вот-вот должен был погаснуть навсегда.
О происхождении Сочихэл «Сокровенное сказание», главный исторический источник монголов, умалчивает. Историк Лев Гумилёв, анализируя скупые строки древней хроники, предполагал, что она могла быть из племени меркитов или же досталась Есугею по закону амангерства от умершего родственника. В любом случае, её положение в семье было не особенно завидным.
Когда-то, до того как Есугей-багатур, следуя древнему обычаю степей, отбил Оэлун у её первого жениха — меркита Чиледу — Сочихэл уже была в его ставке, скорее всего наложницей. С появлением матери Чингисхана всё изменилось. Красавица Оэлун, рождённая для великих свершений, стала главной женой, её дети должны были унаследовать всё. Сочихэл же осталась в тени, хотя и подарила Есугею двух мальчиков — Бектера и Бельгутея.
— Вы будете называть друг друга братьями, — учил Есугей своих сыновей перед смертью.
Костлявая пришла за ним слишком рано. Ушёл Есугей-багатур, и степные законы, суровые до бесчеловечности, вступили в силу. «Законы степи суровы — их оставили на месте. Был ли тут злой умысел, непонятно, так как так всегда поступали». Тайджиуты, ближайшие родичи, увели свой скот и людей, бросив женщин и детей на милость ледяного ветра и голода.
Трещина, что давно пролегла между двумя женщинами, двумя вдовами одного воина, стала ещё шире.
Годы нищеты — страшное испытание, способное или скрепить, или разрушить семью. Оэлун и Сочихэл выживали и стремились сохранить детей. Оэлун, чьи олхонутские предки несли в себе «сильную примесь таёжной тунгусо-маньчжурской крови», сумела перестроиться. Она собирала коренья, дикий чеснок, ловила рыбу в Ононе — занятия, считавшиеся позорными для степняков, но спасительные для её детей.
Сочихэл же словно окаменела. Она делала, что должно, но огонь в её глазах угас. Старший сын Сочихэл, Бектер, был старше Тэмуджина, это был здоровый и крепкий парень. В сложной иерархии монгольской семьи он занимал подчинённое положение из-за верховенства Оэлун над его матерью, но физически мог доминировать.
Однажды дети Оэлун поймали рыбу. «Сокровенное сказание» сохранило для нас эту сцену без прикрас:
— Отдайте её сюда! — Бектер, стоя на пригорке, даже не слез с коня. Рядом с ним крутился маленький Бельгутей. — Вы всё равно не умеете её чистить.
— Это наша рыба! — крикнул Хасар, младший брат Тэмуджина. — Мы её поймали!
Бектер спрыгнул на землю, подошёл к Хасару и, усмехнувшись, вырвал рыбу из его рук.
— Всё, что вы добудете, будет нашим. Пока я здесь, вы будете слушаться.
Тэмуджин молчал. Он смотрел на Бектера не с ненавистью, а с ледяным расчётом. Мальчик уже понял главный закон выживания: в степи нет справедливости, есть только сила. Но сила бывает разной. Вечером Тэмуджин подошёл к Хасару:
— Он забрал сегодня нашу рыбу. Завтра он заберёт нашу жизнь. Ты со мной?
Дети одной матери подкрались к сыну другой, когда тот сидел на холме, присматривая за лошадьми. Тэмуджин зашёл спереди, Хасар — сзади. Бектер поднял голову и замер, увидев направленные на него стрелы, не бросился бежать, не позвал на помощь — понял всё.
— Мы и так едва выживаем, — голос Тэмуджина был тих и страшен. — Ты отнимаешь у нас еду.
Бектер перевёл взгляд с одного на другого, медленно сел на корточки, поджав под себя ноги, открывая грудь для выстрела.
— Я умру, — сказал он спокойно, — но пощадите Бельгутея. Он не виноват.
Тэмуджин спустил тетиву. Бектер упал лицом в траву. Тэмуджин не убивал брата в честном бою, он застрелил его из лука, как дичь. Но в тот момент решалась судьба: либо он станет хозяином своему роду, либо погибнет от рук тех, кто сильнее.
Когда Оэлун узнала об этом, она не стала наказывать Тэмуджина, лишь посмотрела на него долгим взглядом и сказала фразу, которую «Сокровенное сказание» донесло до нас:
— Ты подобен волку, который хватает свою тень. Ты подобен соколу, который бросается на собственную тень. Нет нам покоя от вас, детей моих!
Сочихэл не проронила ни слова. Женщина стояла у входа в юрту и смотрела, как Бельгутей, прощённый Тэмуджином, принимает сторону убийцы своего брата. В тот день она осознала, что окончательно отделилась от этой семьи.
Поступок Тэмуджина был расценен как преступление, по степным понятиям — непростительный грех. Молва быстро разнеслась, и братоубийца стал изгоем. Долгие годы он был вне закона, скитаясь, занимаясь конокрадством — ещё один грех для степных народов, ведь конь — самое дорогое, что есть у монгола. Но шайка Тэмуджина росла, рос её авторитет и страх, который внушал сын Есугея.
В 1184 году Тэмуджин был уже не тем слабым, загнанным мальчиком. У него появились союзники — кереитский хан Тоорил (Ван-хан) и побратим Джамуха. В сердце будущего Повелителя царила прекрасная Бортэ из унгиратов. Но прошлое иногда догоняет надежды на счастливое завтра.
Весенним утром, когда туман ещё стелился по низинам Онона, стража заметила пыль на горизонте. Три сотни меркитов, ведомых тремя братьями — Тохтоа-беки, Даир-Усуном и Хаатай-Дармалой — неслись к становищу Борджигинов.
Их вела старая обида: много лет назад Есугей-багатур отбил Оэлун у меркита Чиледу. Теперь пришёл час расплаты по закону кровной мести.
— Меркиты! — закричали нукеры Тэмуджина.
Началась паника. Люди хватали детей, вскакивали на коней и разбегались. Тэмуджин успел укрыться на священной горе Бурхан-Халдун, но женщины не промедлили. Бортэ, его молодая жена, спряталась в крытой повозке, старая служанка Хоахчин как могла погоняла быка, но колёсная ось сломалась.
Бортэ, будущая мать великих ханов, и Сочихэл, вдова Есугея, были схвачены в один день.
— Выходите! — заорали меркиты, тыча копьями в войлок.
Бортэ вышла первой, бледная, но гордая. Сочихэл вышла следом. Один из меркитов подъехал ближе, вглядываясь в лицо Сочихэл, вдруг он спешился и подошёл к женщине:
— Узнаёшь меня?
Сочихэл подняла глаза. Перед ней стоял мужчина средних лет в меркитском доспехе. Черты его лица показались ей смутно знакомыми.
— Чиледу? — прошептала она. — Брат Чиледу? Или ты из рода Удуит?
— Мы все одной крови, — усмехнулся воин. — Ты была женой того, кто украл у нас Оэлун. Теперь ты пойдёшь с нами.
Тэмуджин мстил за разгром. С помощью союзников он разбил меркитов в урочище между реками Чикой и Хилок, но когда освободили пленных, случилось необъяснимое. Всех женщин собрали в одном месте. Тэмуджин нашёл Бортэ — измождённую, но живую. Но его мачехи нигде не было.
— Где она? — спросил он Бельгутея.
— Её нет среди пленных, — тихо ответил брат. — Она ушла в тайгу. С ними. С меркитами, которые её взяли, и отказалась возвращаться.
Тэмуджин замер: этого не могло быть. Женщина, вдова его отца, мать его сводного брата, добровольно осталась с врагами? Бельгутей стоял рядом, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
— Я перебью их всех, — прошептал он. — Всех, кто был в том набеге. А их жён и дочерей отдам нукерам.
Бельгутей исполнил обещание: оставшихся меркитских воинов перебили, женщин взяли в рабство. Но Сочихэл так и не нашли. Она исчезла в таёжных лесах, словно растворилась среди вековых кедров.
Лев Гумилёв, историк и этнолог с безупречной интуицией, предложил версию, которая многое расставляет по местам: он считал, что бегство Сочихэл было не просто минутным порывом, а результатом обдуманного предательства.
Без помощи кого-то из своих меркиты не могли найти стойбище Борджигинов — степь велика. Случайных набегов с таким точным попаданием не бывает. Кто-то явно указал дорогу. Кто-то сказал, когда лучше напасть. Кто-то открыл ворота в тот роковой день. И этот кто-то был членом семьи.
Гумилёв писал, что это объясняет и внезапный набег на кочевье, и привязанность Сочихэл к её новому мужу-меркиту. Она не просто осталась — она сбежала к нему. Возможно, это был её родич, так как есть мнение, что Сочихэл сама происходила из меркитов. Возможно, новый муж сумел дать ей то, чего она не знала долгие годы: уважение и чувство, что она не вторая, а первая.
Сочихэл долгие годы смотрела, как её сын Бельгутей становится верным псом при Тэмуджине. Она видела, как её старший сын Бектер пал от стрелы малолетнего выскочки, помнила голодные годы, когда Оэлун добывала еду, а она сама могла только молча страдать.
«Сокровенное сказание» хранит странное молчание об этой женщине. Её имя упомянуто вскользь, почти случайно. Создаётся впечатление, что хронисты сознательно вычёркивали её из памяти монголов. Ведь если признать, что вдова отца Великого хана предала его, предала свой род, дав «наводку» меркитам, — значит, поставить под сомнение что-то важное в самой конструкции власти.
Что стало с Сочихэл? Родила ли она детей от нового мужа, была ли счастлива? Мы никогда не узнаем. Великая степь не прощала слабых, не прощала она и предателей, даже если у предательства есть имя женщины, уставшей быть чужой среди своих.
Бельгутей, родной сын Сочихэл, стал одним из лучших полководцев Чингисхана. Но в его глазах до самой смерти стоял вопрос: почему мать не вернулась? Почему выбрала врагов?
Однажды, уже в зрелые годы, когда Монгольская империя набирала силу, Бельгутей спросил Тэмуджина:
— Ты простил меня за Бектера? За мою мать?
Чингисхан посмотрел на него долгим взглядом:
— Ты выбрал меня, Бельгутей. Ты был рядом, когда я строил эту державу. А она… — он помолчал. — Каждый делает свой выбор. Она сделала его в тот день, когда ушла в тайгу.
Они больше никогда не возвращались к этому разговору.
Заходите в мою подборку "Степные ветры"