Ранее:
Часть восьмая. Сэр Гарольд и Лилоэль: Погоня и заброшенный склад
Погоня по Порто-Фуфелю начинается
Гарольд и Лилоэль, не сговариваясь, выбежали из особняка графа. Брыкун, мирно дремавший во дворе, привязанный к коновязи, при виде хозяина встрепенулся и оживился, прядая ушами. Рядом с конём, терпеливо дожидаясь, стоял Ивáнниэль, который заботливо угощал Брыкуна припасённой морковкой, завоёвывая его лошадиное расположение.
— Сэр рыцарь! — обрадовался эльф, увидев Гарольда. — А это кто с вами? — он с любопытством уставился на перепачканную с ног до головы синей краской Лилоэль, которая больше напоминала ходячее привидение с фабрики.
— Это моя подруга и коллега по несчастью, Лилоэль, потом познакомитесь! — на бегу крикнул Гарольд, ловко вскакивая в седло. — Лилоэль, залезай скорее ко мне! Брыкун, это свой человек, не обижай!
Брыкун недовольно фыркнул, косясь на синее чучело, но, вспомнив недавний сахар, великодушно позволил эльфийке взобраться в седло позади рыцаря. Брыкун был конём практичным и понимал, что лишний вес — это не страшно, если хозяин в хорошем настроении и, возможно, скоро снова даст сахара.
— Куда этот тип в плаще побежал? — крикнул Гарольд Ивáнниэлю, придерживая нетерпеливо перебирающего ногами коня.
— Вон туда, вниз по лестнице! — указал эльф рукой в сторону узкой, кривой улочки, уходящей куда-то в сторону промышленного района, откуда доносился запах гари и стук молотов. — Я видел собственными глазами, как он туда свернул, и там его уже ждали ещё двое, такие же подозрительные типы в плащах!
Гарольд сильно пришпорил Брыкуна, и конь, забыв про сон и морковку, рванул с места в карьер, громко цокая подковами по булыжной мостовой.
Началась безумная, опасная гонка по ночному Порто-Фуфелю. Брыкун, несмотря на свои габариты и философский склад характера, оказался на удивление резвым и ловким. Он, как заправский цирковой скакун, ловко огибал повозки запоздалых торговцев, на полном скаку перепрыгивал через ящики и бочки, брошенные прямо на мостовой, и даже умудрился, к ужасу прохожих, перескочить через зазевавшегося гнома, который нёс на продажу целую гору горячих блинов (блины, увы, пострадали, но гном остался цел).
Впереди, в свете редких газовых фонарей, то и дело мелькали три тёмных, развевающихся на бегу плаща. Алхимики, почуяв погоню, свернули в узкий, зловонный переулок, потом ещё в один, и наконец выбежали к огромному, мрачному, давно заброшенному складу на самой окраине промышленного района.
Гарольд осадил разгорячённого коня прямо перед тяжёлыми, проржавевшими воротами склада. Склад выглядел жутковато: кирпичные стены были сплошь покрыты чёрными пятнами сажи и копоти, все окна, даже на верхних этажах, были наглухо заколочены досками, а из-под щелястой двери, несмотря на ночь, сочился тусклый, болезненно-зелёный свет.
— Они там, внутри, я уверена, — шепнула Лилоэль, ловко спрыгивая с коня на землю. — И Брунхильда, скорее всего, тоже там.
— Ты думаешь, это те же самые алхимики, что ошивались на чемпионате по поеданию пирогов? — спросил Гарольд, тоже спешиваясь и вынимая меч из ножен.
— Даже не сомневаюсь, — кивнула Лилоэль, поправляя очки. — Пока я бежала к тебе из Филармонии, встретила по дороге того самого гнома-регистратора, с чемпионата. Он мне рассказал, что Брунхильду увели именно эти типы. И тот, который на аукционе брошь купил, с зелёными глазами, — он один из их главарей, я уверена.
План Лилоэль
Они замерли за углом соседнего, такого же мрачного, здания, стараясь не выдать себя ни звуком.
— Нам нужен хоть какой-то план, — зашептала Лилоэль, быстро оценивая обстановку. — С ходу врываться внутрь — самоубийство, неизвестно, сколько их там и какое у них оружие. Что, если я попробую зайти к ним под видом курьера? Скажу, что принесла от магистра какой-то важный, секретный ингредиент для их опытов. Ты только посмотри на меня — я выгляжу так, будто только что вылезла из их же лаборатории! Вся синяя, чумазая, с инструментами, с сумкой, полной склянок. Кто ж заподозрит?
Гарольд скептически, но с интересом поднял бровь:
— А если они спросят, какой именно ингредиент? Название какое?
— А у меня как раз есть вот это! — Лилоэль торжествующе извлекла из своей бездонной сумки небольшую стеклянную склянку с остатками той самой синей, светящейся жидкости, которую она собрала в органе. — Эликсир разума! Собственной сборки! Оригинальный образец! Если они этим промышляют, такой образец для них должен быть на вес золота. Скажу, что это новая, улучшенная версия, привезённая прямо из столицы.
Гарольд на секунду задумался, взвешивая риски, потом решительно кивнул:
— Рискнем. Только будь предельно осторожна. Я буду снаружи, у входа. Если что-то пойдёт не так, если услышу шум или подозрительные крики — сразу ворвусь и буду рубить всех направо и налево.
Они бесшумно подкрались к тяжёлой, окованной железом двери склада. Лилоэль осторожно постучала костяшками пальцев по холодному металлу. Тишина. Никакого ответа. Она надавила на дверь посильнее — та с противным, заунывным скрипом медленно приоткрылась. Не заперто.
— Странно, — одними губами прошептала эльфийка, обернувшись к Гарольду и помахав ему рукой, чтобы следовал за ней.
Они вместе, стараясь ступать как можно тише, шагнули внутрь, в зловещий полумрак.
Картина, которая открылась их изумлённым взорам, заставила обоих замереть на месте как вкопанных, с открытыми от удивления ртами.
Внутри огромный склад был полностью переоборудован под хорошо оснащённую, современную алхимическую лабораторию. Вдоль стен тянулись длинные верстаки, заставленные хитроумными колбами, ретортами, перегонными кубами и прочими приспособлениями. В центре помещения, на массивной каменной плите, стоял огромный, как паровозный котёл, медный чан с булькающей, пузырящейся зеленоватой жидкостью. Из многочисленных труб, отходящих от чана, с шипением валил густой пар. В углах мерцали и переливались магические светильники, дававшие тот самый тусклый, болезненно-зелёный свет, который они видели снаружи.
А на полу, вдоль стен и даже на верстаках, в самых неожиданных, причудливых позах, лежали и сидели алхимики. Один из них свешивался с высокой трубы, запутавшись в собственной длинной мантии, и жалобно поскуливал. Другой сидел по горло в большой деревянной бочке, доверху наполненной синей жидкостью, из которой торчали только его ноги в дорогих башмаках и голова с остекленевшими глазами. Третий был намертво привязан собственным кожаным поясом к тяжёлой ножке верстака и тихонько подвывал, раскачиваясь из стороны в сторону.
А в центре этого всеобщего разгрома и хаоса, гордо восседая на перевёрнутом деревянном ящике, сидела Брунхильда «Три топора». Живая, невредимая, чрезвычайно довольная собой и происходящим. Один из своих топоров, самый большой, она лениво, с наслаждением чистила о рукав куртки, счищая с лезвия какие-то зелёные сопли.
— А, явились наконец, не запылились, — рявкнула она, заметив вошедших. — Долго же вы, однако. Я уж думала, придётся всё тут самой разносить, без вас управляться.
— Брунхильда! Живая! — Лилоэль с радостным визгом бросилась к подруге, но на полпути резко затормозила, увидев то, что варварша держала в руках.
На коленях у Брунхильды сидел Белок. Но сейчас хомяк выглядел совершенно иначе. Он сидел с неестественно прямой спиной, сложив свои крошечные передние лапки на животике, и смотрел на вошедших с выражением глубочайшей, почти философской задумчивости. А на его мохнатой спинке, аккуратно закреплённая между маленькими ушками, поблёскивала и переливалась в зелёном свете та самая серебряная брошь в виде паучка с рубиновыми глазками.
— Это... это что, та самая проклятая брошь, из-за которой был весь сыр-бор? — выдохнул Гарольд, чувствуя, как у него отвисает челюсть.
— Ага, она самая, — кивнула Брунхильда как ни в чём не бывало. — Я, понимаешь, сначала хотела её на себя примерить, полюбопытствовать, но потом подумала: а вдруг и правда в паука превращусь? Мне это надо? Вот и решила проверить сначала на Белке. Он же маленький, если что, не так жалко будет. Шучу, конечно, — добавила она, увидев ужас в глазах Лилоэль. — Но вы только посмотрите, что получилось!
Она осторожно, кончиком пальца, пощекотала хомяка за ухом. Белок недовольно, по-человечески поморщился, дёрнул ухом и вдруг заговорил. Заговорил тонким, но отчётливым, вполне осмысленным голосом:
— Брунхильда, прекрати сейчас же эти фамильярности. Я тебе не игрушка и не комнатная зверушка. И вообще, прояви хоть каплю уважения — я теперь, между прочим, разумное, мыслящее существо.
Гарольд поперхнулся воздухом и закашлялся. Лилоэль схватилась за сердце и опустилась на ближайший ящик, потому что ноги отказали её держать.
— Он... он говорит! Человеческим голосом! — прошептала эльфийка, глядя на хомяка круглыми, как плошки, глазами.
— Ещё как говорю, и довольно бойко, — фыркнул Белок, поправляя лапкой брошь на спине. — И, знаете, быть разумным хомяком, должен вам сказать, не так уж и плохо. Есть свои, несомненные, плюсы. Меня теперь, например, точно никто не съест, ни в пироге, ни просто так. И эта брошь, которую на меня нацепили, даёт мне удивительную способность — я теперь чувствую, когда кто-то рядом говорит неправду, врёт. Очень полезная, я вам скажу, штука для жизни. Вот, например, тот тип в углу, что в бочке сидит, — Белок кивнул в сторону бочки с синей жидкостью, — сейчас напряжённо думает, как бы ему отсюда сбежать незаметно и всех нас тут отравить каким-нибудь газом. Врёт, конечно, потому что сбежать у него не выйдет — я уже лично перегрыз все верёвки, которыми вы были связаны, кроме его. Так что сиди, дорогой, думай.
Гарольд и Лилоэль переглянулись. Хомяк-телепат с детектором лжи и древней проклятой брошкой на спине — это было уже даже для привычного ко всему Порто-Фуфеля чересчур, за гранью добра и зла.
— А где остальные алхимики? — спросил Гарольд, придя в себя. — Те двое, что с ним на аукционе были? Тот самый тип в плаще, с зелёными глазами?
— А, этот, — Брунхильда небрежно махнула рукой в сторону бочки с синей жижей. — Вон он, родимый, нежится, принимает ванны. Пытался меня, дурак, загипнотизировать этой брошкой, когда я сюда вошла. Думал, раз я варвар, так у меня с головой не всё в порядке и гипноз пройдёт на ура. А у меня, видите ли, на гипноз врождённый, северный иммунитет. Меня гипнотизировать — себя не уважать. Я просто взяла этого хлюпика за шкирку, как котёнка, и окунула его головой прямо в их же экспериментальное зелье, которое они тут варят. Он, правда, перед этим похвастался, что это зелье «придаёт небывалые силы и расширяет сознание». Ну, теперь у него, наверное, и силы есть, и сознание расширилось до размеров этой бочки. Пусть купается, умнеет.
Из бочки, в подтверждение её слов, донеслось жалобное, булькающее мычание.
— А эти все? — Лилоэль обвела рукой остальных распластанных по лаборатории алхимиков.
— А эти попытались меня связать, пока я главным занималась, — хмыкнула Брунхильда. — Не рассчитали, бедолаги, своих сил и моих габаритов. Я им так, знаете, любовно, по-матерински объяснила, что северных варваров, да ещё и с тремя топорами, связывать — себе дороже, можно и без головы остаться.
Один из алхимиков, тот, что был привязан к ножке верстака, жалобно, сквозь всхлипы, простонал:
— Мы... мы просто хотели как лучше... создать эликсир абсолютного послушания... Чтобы все люди вокруг делали то, что мы им скажем... А эта... эта женщина — она не человек, она монстр какой-то, демон в юбке!
— Я не монстр, и уж тем более не демон, — поправила его Брунхильда наставительно. — Я, молодой человек, явление природы, можно сказать, стихийное бедствие местного масштаба. А вы просто никудышные учёные и неумехи. Вон, эликсир у вас жидковат, брошка ваша проклятая работает через раз, да ещё и дверь на склад, идиоты, забыли запереть. На что вы вообще надеялись?
Лилоэль, тем временем, с профессиональным, неподдельным интересом уже рылась в алхимическом оборудовании, бережно, но деловито перебирая колбы и реторты на верстаках.
— Ого, глядите! — восхищённо воскликнула она. — У них тут и реторты для перегонки, и ручной пресс, и даже центрифуга, как у настоящих профессионалов! С ума сойти! Можно я кое-что из этого, для науки, себе заберу? Для домашней лаборатории очень пригодится.
— Бери, конечно, не жалко, — великодушно разрешила Брунхильда. — Они мне всё равно теперь должны по гроб жизни за моральный ущерб и потраченные нервные клетки.
Гарольд подошёл поближе к ящику, на котором восседал говорящий хомяк, и с опаской, стараясь не делать резких движений, спросил:
— Слушай, маленький... то есть, уважаемый Белок. А ты совсем не боишься, что эта брошь тебя всё-таки проклянёт, как обещано? Ну, превратит тебя в паука, например?
— Я, уважаемый рыцарь, и так уже почти паук, — философски, с достоинством, заметил Белок, поглаживая себя лапкой по голове. — Посудите сами: у меня есть маленькие лапки, я сам по себе мелкий, обожаю тёмные, уютные углы и всякие щёлочки. Разница между мной и пауком, в сущности, не так уж и велика. Зато теперь, благодаря этой побрякушке, я ещё и умный, и могу быть вам всем очень полезен. Буду вашим придворным детектором лжи и тайным советником. Даром что хомяк.
Брунхильда, кряхтя, поднялась с ящика, отряхнула штаны и подбоченилась:
— Алхимиков этих мы, считай, обезвредили, связали, можно сдавать городской страже, пусть разбираются. Брошь теперь при деле, при умном хомяке. Зелья ихние можно страже отдать как вещественные доказательства. А нам, я считаю, пора по домам, в родной трактир. Я, если честно, жутко есть хочу! И пить! И, главное, рассказывать всем, как я сегодня круто, красиво и с умом провела время!
— Поддерживаю всеми конечностями! — кивнула Лилоэль, с трудом запихивая в свою и без того раздутую сумку ещё пару реторт и какой-то блестящий прибор. — Я тоже проголодалась, пока с органом воевала. А заодно и расскажем друг другу, кто чего натворил.
— А я, между прочим, на аукционе был, с графом и петухом его дрался за расчёску, — добавил Гарольд. — Кстати, — спохватился он, оглядываясь по сторонам. — А где наш Пётр Первый? Он же, кажется, за нами увязался, когда мы из особняка выбегали.
— Ко-ко-ко! — раздалось вдруг откуда-то сверху, с самых стропил склада.
Все трое, а также хомяк, дружно задрали головы. На толстой, закопчённой балке под самой крышей, гордо восседал Пётр Первый. Он свысока, с явным превосходством, оглядывал поле недавней битвы, а на его голове, как и прежде, всё так же поблёскивала злополучная перламутровая расчёска.
— Ты, пернатый, как туда, интересно, забрался? — изумился Гарольд, поражённый альпинистскими способностями петуха.
— Ко-ко! — гордо и коротко ответил петух, словно говоря: «Я великий птиц, мне всё по силам». После чего ловко спланировал вниз и, важно переваливаясь с боку на бок, зашагал к выходу со склада, всем своим видом показывая, что именно он тут главный.
— Похоже, у нас, друзья, новая, ещё более пёстрая компания, — усмехнулась Лилоэль, глядя на удаляющуюся петушиную спину.
Часть девятая, финальная. Трактир «У Пьяной Медузы». Вечер
Солнце, уставшее за день освещать безумства Порто-Фуфеля, медленно клонилось к закату, щедро раскрашивая серое, закопчённое небо над городом в нежные оранжево-розовые тона. Из распахнутых настежь дверей трактира «У Пьяной Медузы» доносился такой невообразимый, радостный гомон, такой гвалт, что случайному прохожему могло показаться, будто там поселилось и празднует победу как минимум целое вражеское войско.
Внутри трактира было жарко, как в топке паровоза, накурено до синевы и стоял густой, умопомрачительный запах жареного лука, мяса и свежего пива.
За тем самым угловым столом, где всего несколько часов назад начиналась эта безумная история, теперь сидела вся наша разношёрстная, но невероятно довольная компания.
Сама Грета, хозяйка заведения, сияя, как начищенный самовар, собственноручно притащила им огромное, тяжеленное блюдо, доверху наполненное горой румяных, шипящих жареных колбасок, гору хрустящей, золотистой картошки, глубокую миску с квашеной капустой и два больших, пузатых жбана пенистого эля (один жбан предназначался исключительно для Брунхильды, второй — для остальных, но варварша всё равно то и дело тянула свои загребущие руки к чужому).
— Жрите, герои мои ненаглядные, наедайтесь от пуза! — прогудела Грета басом, с любовью оглядывая компанию. — Всё за ваш счёт. Вернее, за счёт тех горе-алхимиков, которых вы там повязали. Я уже послала своего племянника в стражу, сообщила про склад. Вам за них, говорят, причитается хорошая награда от городской казны. А пока что — угощаю от щедрот своих, за мой счёт, как самых дорогих гостей!
Лилоэль, успевшая кое-как умыться в трактирной помойке (синяя краска, правда, намертво въелась в кожу на ушах и кончиках волос и никак не желала сходить), довольно, по-кошачьи жмурясь, откусила сразу полколбаски.
— Ну, за встречу, орлы! — провозгласила Брунхильда, поднимая свой жбан так, что едва не задела люстру. — За то, что мы снова вместе, в сборе! И за нашего нового друга, Белка! И за этого пернатого нахала, Петра!
Пётр Первый, с важным видом восседавший на высокой спинке соседнего стула и свысока взиравший на всё происходящее, важно, по-королевски кивнул головой и метко клюнул кусок колбасы, который ему протянула Лилоэль. Белок, удобно устроившийся в своём любимом нагрудном кармане Брунхильды, откуда торчали только его уши и блестящая брошь, вежливо, но настойчиво попросил орешков. Грета тут же метнулась и принесла целое блюдо отборных лесных орехов.
— Ну, давайте, рассказывайте уже по порядку, — скомандовала Брунхильда, отхлебнув сразу полкружки. — Я своё уже в красках рассказала: пришла, увидела, пирогов нажралась, алхимиков победила. А у вас что за приключения?
Гарольд, солидно откашлявшись, начал свой рассказ, смакуя подробности:
— Значит, так. Прихожу я, значит, в особняк к этому чудаку графу. А там, представляете, — блины! Да не простые, а магические, с сюрпризом! Одна дама, тощая, с чучелом на голове, съела блин, который назывался «Честность», и давай всем подряд правду-матку в глаза рубить! Одному купцу сказала, что камзол у него уродский, другому гному — что борода у него фальшивая... Я такого цирка в жизни не видал!
— А ты что, тоже блинов наелся? — заинтересованно спросила Брунхильда, пододвигая к себе очередную колбаску.
— Не-е, я умный оказался, — гордо заявил Гарольд. — Я для прислуги блины ел, обычные, без магии. Потом с графом познакомился, с петухом его, вон с этим нахалом, — он кивнул на Петра, который возмущённо захлопал крыльями, — за расчёску чуть не подрался. Ну, и выяснилось, что на аукционе этом продают древнюю, проклятую брошь, которая в паука превращает. А потом, в самый ответственный момент, когда брошь эта должна была к злодею уйти, врывается наша дорогая Лилоэль...
— А я! — перебила его эльфийка, сияя от гордости. — Я починила тот самый паровой орган в Филармонии! Он, представляете, оказался разумным! Алхимии этой дурацкой в него намешали, и он начал думать, соображать и даже имеет своё собственное мнение! Мы с ним, можно сказать, подружились. Я уговорила старого дирижёра, маэстро, давать ему один концерт в месяц играть то, что он сам захочет, а не только классику. И он, маэстро, скрепя сердце, согласился!
— А пузыри эти мыльные? И нотки кусачие? — уточнила Брунхильда.
— Пузыри мы, конечно, убрали, чтобы народ не пугать, — пояснила Лилоэль. — А нотки-кусачки решили оставить для антуража, для остроты ощущений. Они теперь только по большим праздникам вылетают и не кусаются, а просто щекочутся, для смеха.
Белок, внимательно слушавший все эти разговоры и грызущий орешек, вдруг подал голос:
— А вы, дорогая Лилоэль, знаете, что ваш новообретённый друг, разумный орган, слегка вам привирает? Я это отчётливо чувствую по своей броше.
— В каком смысле привирает? — насторожилась эльфийка.
— Он вам сказал, что мечтает играть современную, модную музыку, — пояснил хомяк. — А на самом деле, в глубине души, он больше всего на свете хочет играть исключительно военные, громкие, марши. Чтобы все вокруг, все зрители, маршировали под его мощные трубы. Просто стесняется в этом признаться, боится, что вы не поймёте или засмеёте.
Лилоэль на секунду задумалась, переваривая информацию, потом махнула рукой:
— Ладно, марши так марши. Какая, в сущности, разница? Главное, чтобы не взрывался и людей не калечил. А марши — это даже патриотично.
— А у тебя что с алхимиками вышло? — спросил Гарольд у Брунхильды. — Подробнее можно?
— А что с ними вышло? — хмыкнула варварша, обгладывая колбасную шкурку. — Думали, дурачки, раз я женщина, да ещё и с Севера, значит, слабая и глупая. А я им, голубчикам, популярно объяснила, что северные женщины слабыми бывают только в одном случае — когда спят. И то не всегда. Они, бедолаги, теперь, наверное, неделю будут заикаться при виде любого топора, даже игрушечного.
— Для профилактики, можно сказать, она полсклада в щепки разнесла, — добавил Белок с укором, но в его голосе слышалась гордость за свою новую хозяйку. — Я, главное, еле увернуться успел, когда одна колба с зельем в мою сторону полетела. Хорошо, что я маленький, юркий и шустрый, а то быть бы мне сейчас синим, светящимся хомяком.
— Зато теперь у тебя, друг ситный, есть такая брошка, — утешила его Лилоэль. — И разум, между прочим, появился. Как оно вообще, быть разумным существом, а не просто животным?
— Странно, если честно, — признался хомяк, вздыхая. — Раньше, в прошлой, беззаботной жизни, я думал только о трёх простых, понятных вещах: о еде, о сне и о продолжении рода. А теперь, понимаешь, приходится думать ещё и о смысле жизни, о добре и зле, о всяких там высоких материях. Голова пухнет. Знаете, быть обычным, глупым хомяком было, пожалуй, проще и спокойнее.
Пётр Первый, слушавший эти философские рассуждения, согласно и понимающе кивнул и что-то одобрительно проклохтал на своём петушином языке.
— Он говорит, — перевёл Белок, — что тоже, мол, хочет стать разумным. Завидует мне, наверное.
— Передай своему пернатому коллеге, — важно сказала Лилоэль, — что разум — это не только почёт и привилегия, но и огромная, тяжкая ответственность. Пусть сначала научится хотя бы расчёски свои не терять и не таскать всё, что плохо лежит, а уж потом требует эликсир разума.
Петух, услышав такой ответ, обиженно отвернулся от компании и демонстративно уткнулся клювом в тарелку с колбасой, сделав вид, что его это всё не касается.
— А вообще, если подвести итог, — подвела итог Брунхильда, одним глотком допивая остатки эля и со стуком опуская пустую кружку на стол, — день у нас сегодня выдался на славу! Я, во-первых, наелась от пуза и надралась как следует. Во-вторых, набила морды всем этим противным алхимикам. В-третьих, обрела нового, разумного друга. Вы, ребята, молодцы, что пришли за мной, хоть я и сама прекрасно справилась. Но всё равно приятно.
— А я, считай, подружилась с разумным паровым органом, — добавила Лилоэль. — Такое в жизни не каждый день случается.
— А я чуть было не стал великим детективом, — вздохнул Гарольд с лёгкой грустью. — И даже расчёску волшебную для этого раздобыл. Правда, теперь эта расчёска, как видите, опять у этого пернатого на голове красуется.
Пётр Первый, услышав, что речь зашла о нём, гордо встряхнул головой, и перламутровая расчёска на его голове сверкнула особенно ярко, отражая свет масляных ламп.
— Ладно, хватит болтать, — сказала Грета, подходя к столу с новой, дымящейся порцией колбасок. — Жрите давайте, пока горячее, пока вкусное. А потом спать идите, отдыхать. Завтра, глядишь, новый день настанет, и новые приключения на ваши головы свалятся. В городе, говорят, опять что-то тёмное затевается. Какие-то подозрительные личности скупают по дешёвке старые, списанные паровые машины...
— Только не сегодня, — простонал Гарольд, с наслаждением засовывая в рот целую колбаску и запивая её элем. — Сегодня мы имеем полное право отдыхать, расслабляться и ничего не делать!
— Отдыхаем! — мощно поддержала его Брунхильда.
— Отдыхаем, — согласилась Лилоэль, устало закрывая глаза.
— Ко-ко, — подтвердил Пётр Первый, засыпая на спинке стула.
— И я, пожалуй, за отдых, — пискнул Белок, зарываясь поглубже в тёплый карман Брунхильды и сворачиваясь там уютным, пушистым клубочком.
За окнами старого, доброго, безумного Порто-Фуфеля один за другим зажигались жёлтые огоньки газовых фонарей. Где-то вдалеке, в порту, заунывно запела шарманка, а с холма, из распахнутых окон Филармонии, донёсся тихий, но величественный, пробирающий до дрожи звук органа — Орган, верный своему слову, решил немного порепетировать перед сном. На этот раз, к счастью, без всяких пузырей и кусачих ноток. Просто играл он что-то своё, красивую, грустноватую мелодию.
Наши неразлучные, хоть и разношёрстные, герои сидели в тепле и уюте прокуренного трактира, жевали вкусные колбаски, запивали их пенистым элем и чувствовали себя, несмотря ни на что, почти счастливыми. Потому что даже в таком безумном, сумасшедшем, пропитанном паром и магией городе, как Порто-Фуфель, где паровые органы обретают разум и душу, а маленькие хомяки носят на спинках древние проклятые брошки, самое главное, самое ценное — это чтобы рядом, за одним столом, сидели настоящие, проверенные, верные друзья.
И колбаски, разумеется.
Много-много вкусных, горячих, жирных колбасок.
КОНЕЦ ИСТОРИИ (но, как подозревают все присутствующие, далеко не конец приключений)
