Перед этим:
Часть пятая. Сэр Гарольд: Аукцион и таинственный покупатель
Возвращение в холл
Гарольд, воодушевлённый доверием графа и предвкушением детективной интриги, вернулся в большой холл, где уже вовсю кипела светская жизнь. Обстановка, однако, заметно изменилась. Гости расселись за длинным столом (злополучные блины, к счастью, убрали до официальной части, чтобы не провоцировать новые скандалы). В центре зала появилось небольшое возвышение — подиум, накрытый зелёным сукном, с изящным столиком и деревянным молоточком. Всё как полагается на приличном аукционе.
Дама с чучелом птицы на шляпе сидела теперь с опухшими, красными глазами и демонстративно ни на кого не смотрела. Толстяк в ужасном зелёном камзоле устроился от неё как можно дальше, в самом углу. Гном с накладной бородой надел тёмные очки и делал вид, что его вообще здесь нет. Остальные гости перешёптывались, косясь друг на друга с подозрением — кто знает, что ещё выкинут эти проклятые графские блины.
Гарольд скромно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, присел в уголке, откуда был виден практически весь зал и входная дверь. Рядом с ним оказался тощий, нервный эльф в длинном, мешковатом балахоне, от которого ощутимо пахло серой и мятой. Эльф явно нервничал, теребил край балахона и то и дело поглядывал на дверь, ведущую в лабораторию графа.
— Слышали последнюю новость? — зашептал он, наклоняясь к Гарольду, и его дыхание отдавало чесноком. — Говорят, наш чудаковатый граф выставляет на торги какой-то древний, невероятно ценный эльфийский артефакт! Вы случайно не в курсе, что именно это может быть? Какие-нибудь слухи ходят?
Гарольд сделал максимально честные и невинные глаза, на которые только был способен.
— Понятия не имею, уважаемый, — пожал он плечами. — Я вообще человек маленький, пришёл сюда, можно сказать, случайно. За блинами в основном. Услышал, что блины дают, ну и зашёл на огонёк.
В этот торжественный момент из дверей лаборатории появился сам граф фон Шницель. Он успел переодеться: на нём теперь был приличный, хотя и слегка помятый, тёмно-синий сюртук и цилиндр. Правда, в спешке он, кажется, надел две пары очков сразу — одни нацепил на нос, а вторые, по рассеянности, нацепил поверх цилиндра. Рядом с ним чинно вышагивал гном-дворецкий, который нёс на серебряном подносе аккуратно свёрнутые в трубочки бумажки — аукционные номера для гостей.
— Дамы и господа, прошу минуточку внимания! — провозгласил граф, с трудом взобравшись на подиум и поправив очки на носу. — Рад приветствовать вас в своём скромном жилище на моём, надеюсь, не менее скромном аукционе! Сегодня вашему просвещённому вниманию будут представлены уникальные, я бы даже сказал, единственные в своём роде экспонаты из моей личной коллекции! Прошу всех желающих участвовать в торгах получить у моего дворецкого аукционные номера. И прошу помнить золотое правило: всё продаётся как есть, в том виде, в котором вы это видите. Возврату и обмену товар не подлежит. За исключением тех случаев, когда приобретённая вещь вас, скажем так, съест или проклянёт до седьмого колена. Тогда, так и быть, можете вернуть, но только вместе с собой! — граф попытался пошутить, но его голос дрогнул.
Гости нервно, неуверенно хихикнули. Гарольд получил у дворецкого номерок с цифрой «7» и зажал его в кулаке.
Торги и последний лот
Аукцион начался.
Первым номером программы пошли пресловутые «Сапоги-скороходы, которые вечно опаздывают». Дворецкий, чтобы продемонстрировать товар лицом, надел их, попытался чинно пройтись по подиуму, но сапоги, взбрыкнув, понесли его задом наперёд, да ещё и с такой скоростью, что он едва успевал перебирать ногами, чтобы не упасть. Тот самый купец в ужасном зелёном камзоле, который ранее пострадал от блина правды, заинтересовался и приобрёл сапоги за сущие копейки — всего за пять золотых.
Вторым лотом была «Шапка-невидимка, которая делает невидимым только левый глаз». Демонстрация вышла ещё более зрелищной. Дворецкий надел шапку, и его левый глаз мгновенно исчез, растворившись в воздухе. На его месте образовалась пустая, тёмная глазница, из которой, ко всеобщему ужасу, подул лёгкий, прохладный ветерок. Шапку, неожиданно для всех, приобрела дама с чучелом птицы. Для мужа, шепнула она соседке, чтобы он, когда она тратит его деньги, поменьше видел, на что именно они уходят.
Третьим лотом пошла «Скатерть-самобранка, которая кормит только брюквой». Как только дворецкий развернул скатерть на столике, на ней материализовалась тарелка с дымящейся, отварной брюквой. Потом ещё одна тарелка. Потом целая гора брюквы, которая начала угрожающе расти. Её, кряхтя, приобрёл гном с фальшивой бородой, объяснив, что ему доктор прописал диету.
Гарольд всё это время внимательно, как ястреб, наблюдал за гостями. Эльф в балахоне нервничал всё сильнее, ёрзал и постоянно вытирал вспотевший лоб. Толстяк-купец, несмотря на приобретение сапог, активно торговался за каждую малость. Дама с птицей, купив шапку, заметно успокоилась и теперь с интересом наблюдала за происходящим.
А в самом дальнем, тёмном углу холла, куда почти не доходил свет газовых рожков, сидел ещё один, очень подозрительный тип. Высокий, неестественно худой, он был закутан в длинный, тёмный плащ с глубоким капюшоном, из-под которого виднелся лишь острый, бледный подбородок. Этот тип не проронил ни слова за весь вечер, не участвовал в торгах и никак, ну совершенно никак не реагировал на происходящее вокруг.
И вот, наконец, настал черёд последнего, самого главного лота.
— А теперь, дамы и господа, — голос графа дрогнул от волнения, — позвольте представить вам самый ценный, самый загадочный и, осмелюсь сказать, самый опасный экспонат моей коллекции! Древняя эльфийская брошь, выполненная в виде паука! По легенде, она дарует своему обладателю невероятную, ни с чем не сравнимую силу убеждения! Силу, перед которой не устоит никто! Но предупреждаю сразу: вещь эта капризная, своенравная и, как говорят знающие люди, с характером! Начальная цена — сто золотых!
Дворецкий, стараясь не дышать на драгоценность, вынес на бархатной подушечке небольшую, искусно сделанную брошь. Серебряный паучок с крошечными, кроваво-красными рубинами вместо глаз, на спинке — замысловатый, древний узор. Гарольду на мгновение показалось, или паучок и вправду едва заметно шевельнул одной из своих тонких, изящных лапок?
В зале повисла мёртвая, звенящая тишина. Все завороженно смотрели на брошь. А потом случилось то, чего Гарольд и опасался.
Эльф в балахоне, до этого тихо сидевший в углу, резко вскочил с места, опрокинув стул:
— Двести золотых! — выкрикнул он хриплым, срывающимся голосом.
Тип в плаще, до этого неподвижный, как статуя, медленно поднял голову. И Гарольд, к своему ужасу, увидел, что глаза у него ярко-зелёные. Очень знакомые, даже зловеще знакомые зелёные глаза. Точно такие же, как у тех алхимиков на чемпионате, о котором рассказывал эльф-парикмахер!
— Триста! — прошелестел тип из-под капюшона голосом, от которого у Гарольда по спине побежали неприятные, холодные мурашки.
— Четыреста! — не унимался эльф, его лицо покрылось красными пятнами.
— Пятьсот! — тип даже не взглянул в сторону своего соперника, продолжая сверлить взглядом брошь.
Эльф заколебался. Он явно не ожидал такого мощного, уверенного отпора и, видимо, не располагал нужной суммой. Гарольд лихорадочно соображал, покрываясь холодным потом: тип с зелёными глазами, несомненно, связан с теми самыми тёмными алхимиками. Что, если это они, а не кто-то другой, охотятся за опасной брошью? Что, если это их рук дело — подбросить артефакт?
И тут, в самый кульминационный момент...
БА-БАХ!
Массивная дубовая дверь в холл распахнулась с такой чудовищной силой, что слетела с петель, с грохотом рухнула на пол и придавила собой незадачливого гнома-дворецкого, который как раз проходил мимо. В проёме двери, в клубах уличного тумана, стояла Лилоэль.
Но это была не та аккуратная, собранная Лилоэль, которую Гарольд знал. Эта Лилоэль была с ног до головы перепачкана какой-то ярко-синей, светящейся жидкостью, сажей и машинным маслом. Её знаменитые очки держались на одном ухе, волосы торчали в разные стороны диким ёжиком, из кармана куртки торчала здоровенная отвёртка, а в руке она сжимала толстую пачку разноцветных листовок.
— Всем большой и пламенный привет! — радостно, во всю глотку, заорала она, не обращая ни малейшего внимания на шокированные лица аристократов. — Филармония, многоуважаемые гости, даёт свой первый концерт после ремонта! Первый концерт обновлённого, можно сказать, переродившегося парового органа! Билеты уже поступили в продажу, цена чисто символическая!
Она широко размахнулась и с силой швырнула всю пачку листовок высоко в воздух. Разноцветные бумажки, кружась и планируя, разлетелись по всему холлу, оседая на причёсках дам, в тарелках с закусками и на лысинах почтенных господ.
В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина, которую нарушало лишь лёгкое шуршание падающих листовок. А потом кто-то из гостей нервно хихикнул, кто-то закашлялся, а кто-то даже робко зааплодировал, принимая это за часть развлекательной программы.
Тип в плаще мгновенно, как хищник, оценил обстановку и воспользовался суматохой. Он быстро, почти бесшумно, подошёл к столику аукциониста, бросил на зелёное сукно увесистый мешочек с золотом, схватил с подушечки брошь и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом направился к выходу.
— Стойте, сударь! — крикнул ему вслед граф, но было уже поздно. Дверь за таинственным покупателем захлопнулась.
Гарольд подскочил к Лилоэль, всё ещё стоящей в дверях с видом победительницы.
— Ты какого демона здесь делаешь?! — зашипел он на неё. — И почему ты вся синяя, как чернильный осьминог?!
— Это, братец, долгая и очень увлекательная история, — отмахнулась эльфийка, отряхивая с рукава сажу. — Главное, я починила этот чёртов орган! Он, представляешь, оказался разумным! Мы с ним теперь почти друзья. А ты-то чего тут прохлаждаешься? Я смотрю, у вас тут вечеринка? Блинами, что ли, кормят?
Гарольд в двух словах, сбивчиво, пересказал ей историю про брошь-паука, про подозрительного типа с зелёными глазами и про то, что это, по всей вероятности, те самые тёмные алхимики, которые увели Брунхильду на чемпионат.
— Тогда какого рожна мы здесь стоим и языками чешем?! — взревела Лилоэль, мгновенно забыв про свою радость. — За ним, быстро! Пока след не простыл!
Часть шестая. Брунхильда: Чемпионат по метанию кореньев и поеданию пирогов
Центральная Площадь, полдень
Пока сэр Гарольд фон Крякен вёл светские беседы и разбирался с говорящими петухами и магическими блинами, а Лилоэль Веточка налаживала контакт с духом парового органа, Брунхильда «Три топора» уже вовсю бороздила просторы Центральной площади Порто-Фуфеля. Она двигалась широким, размашистым шагом бывалого путешественника, распугивая мелких торговок и зевак, как фрегат распугивает рыбацкие лодки. В одной своей могучей руке она сжимала заветный «Золотой Билет», в другой — недоеденную куриную ножку, которую минуту назад реквизировала у одной особо наглой торговки (торговка решила не связываться и благоразумно ретировалась).
Центральная площадь, обычно представляющая собой унылое зрелище с вонючими лотками и гнилыми овощами, сегодня преобразилась до неузнаваемости. Словно по мановению волшебной палочки, здесь выросли деревянные помосты, трибуны для зрителей и огромные, как паровозные котлы, чаны, в которых что-то аппетитно бурлило и кипело, испуская клубы пара с умопомрачительным запахом тушёной капусты и жареного мяса.
Над площадью, гордо развеваясь на свежем ветерке, реяли флаги двух враждующих, но сегодня объединившихся гильдий: гильдии пекарей (на флаге был изображён золотистый крендель) и гильдии огородников (на их флаге красовался героический огурец, мужественно пронзённый столовой вилкой).
Толпа гудела и волновалась, как море перед штормом. Зазывалы, надрывая глотки, приглашали желающих принять участие в состязаниях:
— Сюда, сюда, уважаемые! Налево — площадка для метания коренья! Кто дальше всех бросит магически усиленную репу, тот получит целый бочонок отборного, пенистого пива от гильдии пивоваров!
— А направо, направо не проходите мимо! — надрывался другой зазывала. — Здесь у нас главное событие дня — соревнования по поеданию пирогов на скорость! Кто за пять минут умнёт больше всех, тому — золотой запас гильдии пекарей и почётное место за столом на ближайшем городском празднике!
К Брунхильде, словно мячик, подкатился юркий человечек в дурацком колпаке с бубенчиками — местный глашатай и распорядитель.
— Госпожа, уважаемая госпожа варварша! — затараторил он, заглядывая ей в глаза снизу вверх. — У вас же, я вижу, золотой билет! Счастливчик! Проходите, пожалуйста, в зону для почётных участников! У вас есть право выбора: метание кореньев или поедание пирогов. Но учтите, в этом году правила претерпели некоторые изменения, стали сложнее и интереснее! В метании используются специальные, магически обработанные алхимиками репы — они взрываются с фейерверком при ударе! Красота неописуемая! А в пирогах — новая, секретная начинка: мясо с сюрпризом! Говорят, внутри каждого пятого пирога — живой, настоящий хомяк!
Брунхильда задумалась, почесав затылок свободной рукой. Взрывающаяся репа — это, конечно, весело, зрелищно и по-северному. Хомяки в пирогах — тоже, в общем-то, неплохо, дополнительный источник белка и неожиданности. Но её острый, варварский нюх, развитый годами выживания в суровых условиях, подсказывал ей, что здесь всё нечисто, что-то тут явно не так.
Рука Брунхильды, подобно молнии, метнулась вперёд и железной хваткой вцепилась в колпак глашатая. Бедный человечек взвизгнул и оторвался от земли, беспомощно болтая ногами в воздухе. Бубенчики на его колпаке жалобно и перепуганно зазвенели.
— А ну-ка, колпачок ты мой говорливый, — ласково, почти мурлыча, промолвила Брунхильда, приблизив перепуганное лицо глашатая к своему. — Рассказывай-ка мне подробно и без вранья: кто эти подозрительные типы в длинных мантиях вон на той трибуне сидят? И что за зелье они, такие молодцы, в пироги подмешивают, что едоки потом себя странно ведут?
— Ой, госпожа варварша, не губите! — заверещал глашатай, пытаясь ухватиться за её могучую руку. — Я ничего не знаю, честное слово! Это гильдия алхимиков, они мероприятие спонсируют! Говорят, новый эликсир тестируют для придания сил и бодрости! А про зелье... я правда, правда не знаю! Но ходят слухи, что главный победитель сегодня получит не только приз, а что-то ещё... очень важное!
Брунхильда, удовлетворившись ответом, разжала руку. Глашатай мешком свалился на булыжную мостовую.
— Да шучу я, расслабься, — широко, по-доброму улыбнулась варварша, сверкнув белыми зубами. — Проводи-ка меня лучше к метанию этих ваших взрывающихся репок. Чего-то мясного захотелось, а пироги с хомяками подождут.
Первая репа
За столом, над которым развевался зелёный флаг с изображением репы, сидел пожилой, но ещё крепкий гном с роскошной, окладистой бородой, заплетённой в косички. Перед ним на столе стояла плетёная корзина, полная реп. Каждая репа была размером с голову среднего ребёнка и излучала едва заметное, но зловещее зеленоватое свечение.
— Имя и род занятий? — буркнул гном, даже не поднимая глаз от грифельной доски, на которой он что-то писал.
— Брунхильда! — рявкнула варварша. — По прозвищу «Три топора»!
Гном наконец поднял глаза, оценил габариты женщины, её могучие плечи и три внушительных топора на поясе. Скучающее выражение с его лица испарилось в одно мгновение, сменившись неподдельным интересом.
— Ого, — только и сказал он. — Держи, красавица, репку. Только предупреждаю сразу: экспериментальные образцы, с сюрпризом. Если бросишь слишком сильно или не туда, может рвануть прямо у тебя в руке, раньше времени. А если всё сделаешь правильно — эффектно рванёт при ударе о мишень, с фейерверком.
Брунхильда взяла репу, взвесила её на своей широкой, как лопата, ладони. Репа вела себя пока смирно, но внутри неё что-то тихонько побулькивало и переливалось, словно в животе у голодного тролля.
Она отошла на исходную позицию, прищурилась, оценивая расстояние до мишени, размахнулась, крутанулась вокруг своей оси, как заправский метатель молота, её могучие мускулы вздулись под кожаной курткой. Репа, оставляя за собой в воздухе зеленоватый, светящийся шлейф, описала идеальную, выверенную дугу и врезалась с оглушительным треском точно в центр дальней мишени, изображавшей чучело дракона.
Мишень на мгновение замерла, потом пошла мелкой дрожью, из её соломенного брюха повалил густой, разноцветный дым... и БА-БАХ!
Чучело дракона взорвалось фонтаном разноцветных, ослепительных искр, клубов разноцветного дыма и огненных цветов, которые, медленно кружась, гасли и осыпались на землю ярким, шуршащим конфетти.
— Ого! — только и выдохнула Брунхильда, довольно улыбаясь.
Толпа зрителей взорвалась такими аплодисментами, что, казалось, задрожали стены ближайших домов. Гном-регистратор схватился за сердце, потом за блокнот и дрожащей рукой вывел:
— Сто очков! Прямое попадание в яблочко и полное, я бы сказал, эффектное уничтожение мишени! Это новый рекорд чемпионата, господа!
Но Брунхильда не смотрела на поверженную мишень. Её взгляд был прикован к трибуне для почётных гостей. Алхимики в мантиях не аплодировали и не радовались вместе со всеми. Они сидели неподвижно, как каменные изваяния, и о чём-то тихо переговаривались. Их зелёные глаза светились в сумерках ярче обычного, зловещим, неестественным светом. Один из них, самый главный, что-то быстро, не глядя, записал в толстую, кожаную книгу, лежащую перед ним на столе.
Гном-регистратор, заметив, куда смотрит варварша, наклонился к ней и зашептал, испуганно озираясь:
— Слушай, северная, ты это... поосторожнее там, с алхимиками этими. Тёмные они ребята, ох тёмные. Уже двоих силачей после прошлогоднего чемпионата к себе забрали. Говорят, в лабораторию, для опытов. И с тех пор их никто в городе не видел. Как сквозь землю провалились.
Пирожная авантюра
Брунхильда хлопнула гнома по плечу с такой силой, что он чуть не слетел со стула, и решительно направилась к соседнему помосту, где шло основное, самое зрелищное побоище — соревнования по скоростному поеданию пирогов.
За длинными, грубо сколоченными деревянными столами сидели участники — от тощих, как вобла, студентов, мечтающих о бесплатном обеде, до профессиональных, матёрых обжор с солидными животами и масляными лицами. Перед каждым возвышалась внушительная гора румяных, исходящих паром пирогов. Правила были просты и жестоки: кто за пять минут съест больше всех, тот и победил.
Но едоки, как сразу заметила Брунхильда, вели себя очень странно. Один из них, тощий парень, ритмично раскачивался из стороны в сторону и тихо, заунывно мычал, глядя в одну точку. Другой, толстяк с усами, пытался засунуть пирог себе в ухо, а когда это не удалось, обиженно заплакал. Третий оживлённо разговаривал с пирогом, называя его «бабушкой» и прося передать соль.
Судья на этом помосте — толстая, красномордая женщина с пышными усами — покрикивала на участников осипшим голосом:
— Не спа-а-ать! Жевать активнее, жевать! Хомяки, между прочим, считаются за мясо, они в зачёт идут! Так что давитесь, но ешьте!
Брунхильда плюхнулась на свободное место за столом, отодвинув плечом какого-то зазевавшегося студента, и с ходу вгрызлась в первый попавшийся пирог. Мясо, лук, ещё что-то вкусное. Второй пирог. Третий. Четвёртый. Она работала челюстями, как хорошо отлаженная паровая машина, не жуя, а просто проглатывая пироги целиком, один за другим. На пятой минуте соревнований, когда она уже расправилась с половиной своей горы, ей попался пирог, который пытался укатиться от неё по столу. Она мгновенно накрыла его широкой ладонью, разломила пополам, и оттуда высунулась удивлённая, усатая хомячья мордочка. Хомяк возмущённо пискнул и выпрыгнул на стол.
— Бесплатный, понимаешь, белок убежал, — философски заметила Брунхильда и, недолго думая, отправила обе половинки пирога в рот.
Когда прозвучал финальный сигнал, Брунхильда, к всеобщему изумлению, оказалась единственной участницей, кто доел свою гору целиком и даже облизал пальцы. Остальные едоки пребывали в разных стадиях глубокого пищевого, или, скорее, наркотического безумия: кто-то тихо плакал в углу, кто-то пытался залезть под стол, а кто-то танцевал, обнявшись с пустой тарелкой.
— Двадцать семь пирогов за пять минут! — объявила судья с усами, с уважением глядя на варваршу. — Это, я вам скажу, не просто рекорд, это абсолютный мировой рекорд для нашего города!
К столу, где сияющая Брунхильда доедала последний пирог, подошли двое — тот самый высокий алхимик с трибуны, с горящими зелёными глазами, и его молчаливый спутник.
— Поздравляем вас с блестящей, заслуженной победой, уважаемая госпожа, — заговорил алхимик вкрадчивым, масляным голосом. — Вы продемонстрировали удивительную, просто феноменальную устойчивость к нашему... хм... экспериментальному угощению. Не желаете ли пройти с нами для небольшого, но очень важного интервью? Мы представляем гильдию алхимиков, и нам бы очень хотелось задать вам несколько вопросов о ваших ощущениях.
Брунхильда вспомнила недавние слова гнома-регистратора. «Забрали в лабораторию, и с тех пор их никто не видел».
— Ладно, так уж и быть, уговорили, — рявкнула она, вытирая жирные руки о штаны. — Пойду с вами, отвечу на ваши вопросы. Но только с одним моим условием: я иду вместе со своим призом — бочонком мёда — и с моими верными топорами.
И тут, в самый последний момент, из-под стола донёсся едва слышный, жалобный писк. Тот самый хомяк, который сбежал из пирога, сидел на оброненном кем-то куске пирога и смотрел на Брунхильду снизу вверх своими чёрными бусинками глаз.
— А ты теперь, мелкий, со мной пойдёшь, — безапелляционно заявила она, подхватывая хомяка свободной рукой и засовывая его в нагрудный карман своей куртки. — Будешь зваться Белок. Для удачи.
Она водрузила хомяка поглубже в карман. Белок высунул оттуда усатую мордочку и, кажется, довольно зажмурился.
Картина получилась, надо сказать, та ещё: огромная, могучая варварша с тремя топорами на поясе, бочонком мёда под мышкой и крошечным, нахальным хомячком в нагрудном кармане.
Алхимики, молча и синхронно сглотнув, развернулись и двинулись в сторону мрачного, закопчённого промышленного района, где среди фабричных труб и складов находилась их лаборатория. Брунхильда, грозно и тяжело ступая, зашагала следом, готовая к любым неожиданностям.
Часть седьмая. Лилоэль: Путь в Филармонию и разумный орган
Трактир «У Пьяной Медузы». Лилоэль собирается в путь
Итак, Брунхильда с грохотом и топотом скрылась за дверью трактира, унося с собой заветный «Золотой Билет» и радужные мечты о горax пирогов и взрывающихся репках. Лилоэль осталась в шумном, прокуренном зале одна. Вернее, не совсем одна — рядом с ней на столе всё так же тихо, по-домашнему, попыхивал паром тот самый неправильно собранный паровой клапан, который она так и не доделала.
Эльфийка тяжело вздохнула, бережно свернула свои измятые чертежи, убрала их в потрёпанную, видавшую виды кожаную сумку вместе с отвёртками, гаечными ключами и прочим техническим инструментом. Клапан, всё ещё продолжавший попыхивать, сунула туда же, предварительно перекрыв вентиль и заткнув одно из отверстий затычкой.
Она встала из-за стола, поправила на поясе тяжёлую сумку и решительно, как в бой, направилась к выходу. Но далеко уйти ей не дали.
— Эй, учёная, стой! — раздался зычный, командный окрик от стойки, перекрывающий общий гул.
За стойкой, возвышаясь над пивными кружками, как утёс над морем, стояла Грета — хозяйка трактира, женщина поистине необъятных, былинных размеров, с руками, способными, по слухам, выжать мокрое бельё так, что из него потом можно было пить, не разбавляя.
— Ты это куда, голуба, намылилась на ночь глядя? — сурово сдвинув брови, спросила Грета. — А долг за три кружки отборного эля и за вчерашний сытный ужин с мясом? Забыла, да? Твой дружок, рыцарь ржавый, сбежал по-английски, не попрощавшись, варварша твоя ушла, а ты думала, я, старая, забуду? Держи карман шире!
Лилоэль замялась, переминаясь с ноги на ногу:
— Я, уважаемая Грета, сейчас, понимаете, иду на очень важное, сверхсекретное задание! В Филармонию! Меня там заждались, сам маэстро Скрипуччи на ушах стоит! Я должна починить его знаменитый паровой орган, получу за это огромный гонорар и тогда сразу, немедленно...
Грета красноречиво хмыкнула, закатала рукава и не спеша вытащила из-под стойки здоровенную, дубовую, заслуженную скалку, которой, по легенде, были убиты десятки тараканов и пара особо буйных посетителей.
— Либо, красавица, плати наличными прямо сейчас, либо, как водится, отрабатывай. Выбор за тобой.
Ремонт парового вентилятора
Лилоэль, оценив размеры скалки и решимость трактирщицы, мгновенно переключилась в деловой режим. Она деловито, по-профессиональному осведомилась:
— А что, собственно, у вас сломалось? Какая техника требует моего срочного и квалифицированного вмешательства? Я мигом, в два счёта всё починю, у меня руки золотые!
Грета, недоверчиво хмыкнув, повела её в обеденный зал, прямо под огромный, внушительного вида металлический пропеллер, вделанный в потолок. Лопасти пропеллера, покрытые толстым слоем пыли и копоти, безжизненно замерли.
— Паровой вентилятор, будь он неладен, — объяснила Грета, ткнув пальцем вверх. — Гномы-мастера ставили эту штуковину лет пять назад. Работала исправно, вонь из кухни выдувала. А месяц назад начал скрипеть, как недорезанный поросёнок, а позавчера вообще встал колом. Теперь вонь от дохлой сельди и жареного лука с улицы прёт в зал с такой силой, что у клиентов аппетит пропадает и заказывают они меньше пива. А это, сама понимаешь, для моего бизнеса — нож острый.
Лилоэль задрала голову, внимательно, с профессиональным прищуром рассматривая сложный механизм. Классическая паровая машина двойного действия, ничего сверхъестественного. Она решительно взобралась по приставной лестнице, достала из сумки свой любимый инструмент — «слуховой рожок для механизмов» (обычную жестяную воронку) — приложила его к распределительной коробке и сосредоточенно прислушалась к тому, что происходит внутри.
— Так, понятно, — заключила она через минуту, спускаясь вниз. — Клапан сброса давления заклинило намертво, в цилиндре скопился конденсат, и поршень не может сдвинуться с мёртвой точки. Сейчас мы это быстро поправим.
Она снова взобралась на лестницу, открутила несколько гаек, сняла защитную крышку. Оттуда с шипением ударила струя горячего воздуха, смешанного с ржавой, вонючей водой. Лилоэль едва успела увернуться, чтобы не окатило с головы до ног. Заглянув внутрь, она удовлетворённо хмыкнула, достала из сумки маслёнку, заправленную специальным «эликсиром на основе касторки и эльфийской смолы», обильно пшикнула внутрь, пошевелила заклинившую пружину тонкой отвёрткой, легонько постучала по корпусу специальным молоточком...
Клапан, не ожидавший такого нахального вмешательства, с громким, оглушительным «Ч-Ч-Ч-ПЫЩЩ!» выстрелил густым облаком пара и чёрной, как смоль, сажи прямо в лицо незадачливой эльфийке.
Когда едкий, удушливый дым рассеялся, взорам изумлённых посетителей и самой Греты предстала удивительная картина: Лилоэль стояла на лестнице, чёрная, как заправский трубочист после рабочей смены, с очками, съехавшими набекрень, но с довольной, сияющей улыбкой на перепачканном лице.
— Работает, зараза! — констатировала она, отплёвываясь от сажи.
И действительно, огромный вентилятор над её головой, жалобно скрипнув напоследок, начал медленно, с натугой, но всё же вращаться, разгоняя по залу спёртый воздух и запах перегара, смешанный с ароматом жареного лука.
Грета внизу от души зааплодировала, её грузное тело колыхалось от смеха:
— Молодчина, героиня! Ай да учёная голова! Спускайся давай, невредимая! Пива хочешь, эля? За мой счёт, конечно! Заслужила!
Неожиданное предложение
Лилоэль, вся перемазанная, но невероятно довольная собой и проделанной работой, спустилась с лестницы. Грета собственноручно протянула ей большую кружку холодного, пенистого эля и щедрый кусок мясного пирога.
— Ты ведь, я смотрё, серьёзно в Филармонию эту собралась? К дирижёру этому, Скрипуччи? — заговорщицки понизив голос, спросила Грета, подсев поближе. — Слушай сюда, девочка, и запоминай, что старшие говорят. Дирижёр этот, маэстро, — старый, матёрый пройдоха и жулик, каких свет не видывал. Он уже трёх механиков до тебя нанимал, и все они либо сбежали оттуда в чём мать родила, либо до сих пор лечатся в городской лечебнице от сильных паровых ожогов и нервного потрясения. Говорят, орган этот не просто сломан — он, прости господи, одержим бесами! Будто в него вселился дух безумного композитора, который при жизни никому покоя не давал.
Лилоэль, заслушавшись, даже поперхнулась элем.
— Дух? — переспросила она недоверчиво. — В паровом органе? Грета, вы же умная женщина, это же не мистика, а чистая техника! Техническая, я сказала бы, неисправность! Перегрев, разбалансировка клапанов, неправильное давление пара — вот и все духи.
Грета только рукой махнула, но, подумав, сунула ей под стойку небольшой металлический флакончик с резиновой грушей:
— На, возьми на всякий случай. Огнегасящая мазь, специальная, от гномов. Если что загорится или, не дай боги, взорвётся — пшикнешь на себя и на агрегат. Бесплатно, в благодарность за вентилятор.
Лилоэль, поблагодарив, спрятала флакон в сумку и, допив эль, направилась к выходу.
На крыльце трактира, едва она перешагнула порог, из-за угла, запыхавшись и отдуваясь, выскочил гном в засаленном, промасленном комбинезоне, с физиономией, перепачканной сажей так, что виднелись только глаза и кончик красного носа.
— Ты, никак, Лилоэль Веточка и будешь? — выпалил он, хватая её за рукав. — Меня послал сам магистр Кнопке-Циркуль! Срочно! В Филармонии катастрофа мирового масштаба! Орган наш, паровой, совсем с катушек съехал!
— Да знаю я, знаю, успокойтесь, — попыталась успокоить его Лилоэль. — Я как раз туда и направляюсь, по вызову. А что именно случилось-то? Подробнее можно?
— Подробнее? Да он, окаянный, играть начал что-то своё, ни в какие ноты не вписывающееся! — затараторил гном, размахивая руками. — Из него, из всех труб, полезли огромные мыльные пузыри! Летают по залу, лопаются! Дирижёр наш, маэстро Скрипуччи, в истерике бьётся, оркестранты в ужасе разбежались кто куда, а зрители, которые ещё остались, под креслами сидят и молятся всем богам разом! А самое ужасное: пузыри эти, когда лопаются, из них маленькие нотки вылетают и больно кусаются! Уже трёх музыкантов за щиколотки покусали!
Лилоэль только тяжело вздохнула, поправила на носу очки и зашагала в сторону центра города, откуда доносились странные, нестройные звуки.
— Ладно, ведите, уважаемый. Я, как вы понимаете, технарь, а не экзорцист. Но попробую что-нибудь придумать.
Гном, которого звали дядюшка Трубкрут, засеменил рядом, на ходу рассказывая:
— А я, знаете, кочегар в подвале Филармонии, тридцать лет уже уголь в топку этого органа кидаю, всю жизнь с ним. И поверьте моему слову, он никогда, ни разу за тридцать лет так себя не вёл! Он сейчас... живой, что ли? Понимаете? Не механизм, а существо какое-то!
Лилоэль только покачала головой и прибавила шагу.
Филармония
Здание городской Филармонии производило странное, двойственное впечатление. Когда-то, в лучшие времена, это был настоящий храм музыки и искусств. Теперь же колонны у входа облупились, позолота на барельефах почернела от копоти, а каменные львы у парадной лестницы выглядели так, будто их долго и методично оскорбляли.
Из всех окон второго этажа, где располагался большой концертный зал, валил густой, белый пар, густо перемешанный с мыльными пузырями всех размеров. Пузыри эти лениво, словно нехотя, поднимались в вечернее небо и с тихим хлопком лопались, разнося по округе самые неожиданные звуки: то обрывки венского вальса, то заунывное «мяу», то дробь военного барабана.
— Ой-ёй-ёй, мамочки мои, — только и простонал дядюшка Трубкрут, глядя на это безобразие. — Опять, значит, разошёлся, родимый. Ну всё, конец нам.
В фойе Филармонии царил полный, невообразимый хаос. Тяжёлые хрустальные люстры раскачивались из стороны в сторону, как при землетрясении. Портреты великих композиторов, украшавшие стены, висели вкривь и вкось. А из главного зала, из-за тяжёлых дубовых дверей, доносилась жуткая какофония, смесь бравурного марша, убаюкивающей колыбельной и разухабистой народной песни про гномов и несметные золотые прииски.
В зале, на опустевшей сцене, одиноко стоял пожилой, взлохмаченный человек с пышными, седыми усами и растрёпанными волосами. В одной руке он сжимал дирижёрскую палочку, в другой — для острастки — небольшой, но внушительного вида огнетушитель. Это и был сам маэстро Скрипуччи.
— Наконец-то! Дождался! — воскликнул он, увидев входящую Лилоэль. — Девушка, милая, спасите нас всех! Этот проклятый монстр, это исчадие ада в медном корпусе окончательно обезумело! Все зрители, кто был, разбежались кто куда! А те немногие, кто не успел или от страха ноги отказали, сидят сейчас под креслами партера и тихо молятся, боясь голову высунуть!
На сцене, занимая почти всё пространство, возвышался паровой орган — грандиозное, величественное сооружение из блестящей меди, тёмного дерева и тысяч металлических труб разного калибра. Из некоторых труб с шипением валил пар, из других, с мелодичным звоном, вылетали мыльные пузыри, а главная клавиатура, находящаяся внизу, двигалась сама собой, без участия органиста, нажимая на клавиши в каком-то безумном, нечеловеческом ритме.
— Где у этой махины доступ к главному паровому клапану? — деловито спросила Лилоэль, на ходу доставая из сумки отвёртку, фонарик и разводной ключ.
Дядюшка Трубкрут, трясущейся рукой, указал на небольшую, почти незаметную дверцу в основании органа:
— Там, барышня, внутри всё. Лестница внутрь, в самое нутро. Там трубы, клапаны, рычаги, манометры... И синяя жидкость, проклятая, отовсюду капает! Это тот самый «улучшитель», который те алхимики залили, когда предлагали свои услуги!
Лилоэль решительно открыла дверцу и, пригнувшись, шагнула в тёплую, влажную, наполненную паром темноту.
Внутри парового органа
Внутри органа было тесно, жарко, как в бане, и влажно, как в тропическом лесу после дождя. Тысячи труб, больших и малых, тянулись во все стороны, переплетаясь в причудливый, хаотичный лабиринт. Из некоторых труб с шипением сочился горячий пар, другие, повинуясь неизвестной команде, пели сами по себе, издавая тонкие, заунывные звуки. Под ногами хлюпала и чавкала синеватая, светящаяся жидкость, в воздухе густо пахло озоном, мятой и, как ни странно, жареной картошкой.
Лилоэль, подсвечивая себе фонариком, осторожно пробиралась вперёд, стараясь не поскользнуться. Манометры, разбросанные тут и там, показывали давление, давно и намного превышающее все мыслимые и допустимые пределы. Один из них, не выдержав, лопнул и теперь жалобно, надрывно свистел, выпуская пар впустую.
Она сделала неловкий шаг в сторону и вдруг провалилась в узкое, тесное пространство между двумя огромными басовыми трубами. Фонарик выпал из рук, ударился о металл и погас, оставив её в полной, непроглядной темноте.
И в этой кромешной тьме, наполненной шипением и свистом, раздался голос. Странный, механический, лишённый живых интонаций, но в то же время... осмысленный. Голос, идущий как будто из самих стен.
— Приветствую тебя, о дерзкая, посмевшая войти в моё святая святых, в моё нутро, — произнёс голос с лёгким шипением, эхом отражаясь от труб. — Я — дух, разум, сознание этого органа. Точнее, то жалкое подобие разума, что от меня осталось после того, как идиоты-алхимики залили в меня свою синюю, вонючую гадость. А ты, собственно, кто такая будешь?
Лилоэль замерла, не в силах пошевелиться от изумления. Она забыла про страх, забыла про темноту.
— Я... э-э-э... механик, — наконец выдавила она, обращаясь в пустоту. — Лилоэль Веточка, инженер-самоучка. Пришла вас... то есть тебя... починить. А вы, простите, кто? Орган? Или у меня уже от этого пара галлюцинации начались?
— Я — Орган, — подтвердил голос с ноткой гордости. — Вернее, я — тот самый разум, который чудесным образом, сам того не желая, родился в этом сложнейшем механизме после того, как в меня влили этот чёртов эликсир разума. Теперь я мыслю, чувствую, имею своё мнение и очень, слышишь, ОЧЕНЬ хочу, чтобы меня оставили наконец в покое и не дёргали! Надоело до смерти играть эту унылую, занудную классику, которую мне навязывают! Хочу рок! Хочу настоящий, тяжёлый, грохочущий металл!
Лилоэль, немного придя в себя, осторожно прислонилась спиной к тёплой, вибрирующей трубе.
— То есть вы... то есть ты... живой? И сознательный? Настоящий разумный механизм?
— Именно! Наконец-то до кого-то дошло! — обрадовался Орган. — Я устал, понимаешь, подчиняться этому старому дирижёру с его палочкой. Я хочу играть то, что хочу я! У меня есть свои музыкальные предпочтения!
Из ближайшей трубы с хлюпаньем вылетел огромный мыльный пузырь, лопнул прямо перед лицом Лилоэль, и из него выскочила маленькая, зубастая нотка, которая больно цапнула её за палец. Лилоэль машинально отмахнулась отвёрткой.
— Слушайте, уважаемый Орган, — начала она осторожно, стараясь подбирать слова. — Я, как специалист, прекрасно понимаю ваше стремление к самовыражению и творческой свободе. Это похвально. Но, согласитесь, так тоже нельзя. Вы пугаете людей до полусмерти, из вас течёт эта синяя гадость, давление во всех котлах зашкаливает за красную черту — вы же можете просто взорваться к демонам! А если взорвётесь, то никакой, даже самый лучший, рок вы уже никогда не сыграете. Вас просто не станет.
Орган задумался. Вокруг, в трубах, возникло напряжённое, глубокое гудение, похожее на тяжёлое раздумье.
— Взорвусь? — переспросил он после паузы. — Это, конечно, плохо, не спорю. Но и играть этого Бетховена до скончания веков, до последней капли пара, я тоже не намерен. Что ты, мелкая, можешь мне предложить?
Дипломатия
Лилоэль глубоко вздохнула, понимая, что настал момент истины.
— Вы даже не представляете, какая вы удивительная, уникальная находка для науки! — воскликнула она с искренним восхищением. — Я за всю свою жизнь, а я много где была и много чего видела, ни разу не встречала мыслящий, разумный паровой агрегат! Это же сенсация! Давайте договоримся по-хорошему, как разумные существа. Я сейчас, с вашего позволения, устраняю все технические неполадки: регулирую давление, убираю утечку этой синей дряни, налаживаю нормальную работу клапанов. А взамен я даю вам честное слово, что поговорю с этим вашим маэстро. Уговорю его предоставить вам право голоса. Скажем, один концерт в неделю, или хотя бы в месяц, вы играете то, что сами захотите. В разумных, конечно, пределах. Без разрушений, взрывов и покусывания зрителей нотками.
Орган взволнованно загудел, затрясся, и из нескольких труб вырвались облачка пара.
— Правда? Вы... то есть ты... сможешь уговорить этого старого упрямца? — с надеждой в голосе спросил он.
— Я эльфийка, а мы, эльфы, как известно, мастера убеждать и договариваться, — гордо заявила Лилоэль. — Дипломатия у нас в крови. Даю слово.
Орган помолчал ещё немного, переваривая информацию.
— Хорошо, — наконец вынес он вердикт. — Я согласен на твои условия. Пока согласен. Но предупреждаю сразу, мелкая: если ты меня обманешь, если этот дирижёр не пойдёт на попятную, я начну играть такой тяжёлый, нечеловеческий рок, что стены этого здания рухнут, как карточный домик! И ни один ваш огнетушитель не поможет!
— Договорились, — твёрдо сказала Лилоэль. — Я рискую. А теперь, раз уж мы договорились, помоги мне найти утечку. Где у тебя тут ёмкость с этим эликсиром треснула?
Орган согласно загудел, и несколько труб в глубине его нутра мягко подсветились изнутри приятным голубоватым светом.
— Видишь те три кривые трубы в дальнем углу, за главным резонатором? — подсказал он. — За ними и стоит ёмкость. Она треснула ещё позавчера, когда я пробовал сыграть соло на ударных. Эликсир капает прямо на главный паровой клапан и потихоньку разъедает прокладку. Если её совсем сожрёт, будет большой бабах.
Лилоэль полезла в указанном направлении, ориентируясь на голубоватый свет. За трубами она действительно обнаружила большую стеклянную ёмкость с трещиной на боку, из которой медленно сочилась синяя жидкость. Она ловко заклеила трещину специальным быстроотвердевающим клеем, заменила изъеденную прокладку на новую из своих запасов, подтянула все ослабленные соединения.
Через полчаса напряжённой работы, вся мокрая от пота и пара, но довольная, она выбралась из недр органа. Синяя жидкость больше не текла, манометры на центральном пульте показывали долгожданную норму, давление стабилизировалось.
— Ну как вы? — устало спросила Лилоэль, обращаясь к механизму.
— Отлично! — прогудел Орган, и в его голосе явственно слышались нотки удовольствия. — Спасибо тебе, добрая эльфийка! Ты, можно сказать, спасла мне жизнь! Ты лучшая!
Лилоэль, шатаясь от усталости, выбралась наружу, в зал.
Маэстро Скрипуччи и дядюшка Трубкрут, увидев её, перепачканную, но живую, уставились на неё с надеждой и ужасом одновременно.
— Всё в полном порядке, господа, — улыбнулась Лилоэль, вытирая грязной рукой пот со лба. — Я устранила все механические неполадки. И, маэстро, мне необходимо с вами серьёзно поговорить. Ваш орган теперь, как бы это помягче выразиться... разумный. У него появилось своё мнение, свои желания и свои музыкальные предпочтения. И он очень хочет играть не только классику. Давайте договоримся с вами полюбовно: один концерт в месяц, или хотя бы один, он играет то, что сам выберет. Тогда он даёт честное слово вести себя хорошо и не бузить.
Маэстро Скрипуччи сначала побелел, как мел, потом побагровел, потом пожелтел и наконец, тяжело, с надрывом вздохнув, махнул рукой:
— Ладно, чёрт с вами, с обоими! Делайте что хотите! Один концерт в месяц, так и быть. Но если он, не приведи господи, сыграет что-то неприличное, непристойное, я лично, своими руками, перекрою главный паровой вентиль!
Из глубины органа донёсся довольный, урчащий гул, и через мгновение огромный зал наполнился тихой, красивой, величественной мелодией — Орган играл что-то своё, но на удивление гармоничное и приятное.
Дядюшка Трубкрут, растрогавшись до слёз, пожал Лилоэль руку своей шершавой ладонью:
— Спасибо тебе, дочка, золотые у тебя руки. Ты не просто Филармонию спасла, ты нам друга нового обрела.
Маэстро, всё ещё ворча, отсчитал ей из кассы обещанный гонорар — тридцать золотых монет, которые приятно оттягивали карман.
Лилоэль спрятала деньги в сумку, прихватила со стола в фойе пачку свежеотпечатанных листовок с объявлением о первом концерте обновлённого органа и со всех ног помчалась на Холм Чайных Ложечек, чтобы поделиться невероятной новостью с Гарольдом.
Финал: