Ранее:
Часть третья. Сэр Гарольд: Рыцарская помощь и знакомство с эльфом-парикмахером
Рыцарская помощь (и небольшая коммерческая сделка)
Сэр Гарольд фон Крякен, услышав душераздирающие, полные неподдельного ужаса крики эльфа и увидев его перекошенное от страха лицо, обрамлённое бигуди, моментально принял решение. Даже не решение, а мгновенный, как удар молнии, порыв. Ещё бы! Наконец-то, после стольких лет прозябания и бесславного поедания пирожков, ему выпал шанс совершить самый настоящий, благородный, рыцарский поступок! О таком подвиге можно будет потом годами рассказывать в трактирах, обрастая живописными, как плесень на сыре, подробностями. А то, что этот поступок может заодно помочь ему пробраться в высшее общество на холме, — это уже не просто бонус, а жирная, сочная вишенка на торте.
— Стоять, мадам! — рявкнул Гарольд таким зычным и властным голосом, каким, по его глубокому убеждению, должны рявкать все уважающие себя рыцари, когда на кону честь и спасение невинных. Голос, правда, получился сиплым, сдавленным и слегка дребезжащим из-за того, что ржавый нагрудник вибрировал в такт крику, но эффект возымел.
Женщина с ножницами замерла на месте, как вкопанная. Она уставилась на странное, сюрреалистическое зрелище: рыцарь болотного цвета верхом на коне с философски-презрительным выражением морды, из-за крупа которого торчат испуганные эльфийские уши, закрученные в бигуди.
— Мадам, — продолжил Гарольд, спешиваясь с таким величественным видом, будто сейчас не на землю ступит, а на ковровую дорожку королевского дворца. — Этот эльф, возможно, и шарлатан, каких свет не видывал, — эльф за его спиной возмущённо пискнул и попытался что-то возразить, но Гарольд жестом заставил его замолчать, — но в данный конкретный момент он находится под моей личной защитой. Я, сэр Гарольд фон Крякен, рыцарь без страха и упрёка, беру его под своё высокое покровительство. А что касается вашей уважаемой свекрови... — он сделал театральную паузу, лихорадочно, с космической скоростью соображая, что бы такое соврать, чтобы звучало правдоподобно. — Кваканье и мыльные пузыри — это, между прочим, научно доказанный и абсолютно достоверный признак того, что тёмная порча активно выходит из организма! Факт! Ещё немного, может быть, день или два, и ваша свекровь станет как новенькая. Чистая, здоровая и, что немаловажно, тихая и ручная. Будет вам в доме не обуза, а украшение!
Женщина задумалась. Ножницы в её могучих руках дрогнули и чуть опустились. В её глазах, ещё минуту назад горевших яростью, появилось сомнение. Она явно была не сильна в магии, но слова рыцаря звучали... уверенно.
— А пузыри? — подозрительно прищурилась она. — Мыльные пузыри откуда? У моей свекрови отродясь такого не было, она даже в бане не мылилась.
— Пузыри — это и есть духи! — выпалил Гарольд первое, что пришло в его многострадальную голову. — Светлые духи, которые напали на тёмную порчу и теперь побеждают её в жестокой, незримой битве! Каждый пузырь — это поверженный демон! Как только пузыри перестанут идти, значит, битва окончена, порча полностью уничтожена, и ваша свекровь будет чиста, как стёклышко! Так что бегите скорее домой, мадам, не мешайте священному процессу! Радуйтесь и готовьте ужин!
Женщина ещё несколько долгих секунд сверлила Гарольда тяжёлым, как камнепад, взглядом. Потом хмыкнула, убрала ножницы в недра своих бесчисленных юбок и, не сказав больше ни слова, величественно, как фрегат на всех парусах, удалилась в сторону своего дома. Из открытого окна этого дома уже доносилось ритмичное, заунывное «Ква-а-а-а, ква-а-а-а» и тихое, мелодичное потрескивание лопающихся мыльных пузырей.
Эльф, дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру, осторожно вылез из-за спасительного крупа Брыкуна. Бигуди на его голове жалобно и мелодично позвякивали в такт дрожи.
— О, великодушный, благороднейший сэр! — затараторил он, падая чуть ли не на колени. — Вы спасли мою... то есть, вы спасли МЕНЯ! Вы просто чудотворец! Я ваш должник до седьмого колена, до скончания века, до последнего вздоха! Меня зовут Ивáнниэль, я маг-самоучка и по совместительству владелец этого скромного салона. Чем, о повелитель, я могу отплатить вам за моё спасение? Хотите, я сниму с вас порчу? Бесплатно! Хотите, погадаю на кофейной гуще? У меня есть гуща позавчерашняя, очень правдивая!
Гарольд принял величественную позу. Он выпятил грудь (насколько это было возможно с отваливающейся ржавчиной), расправил плечи и подбоченился.
— Видишь ли, любезный Ивáнниэль, — начал он менторским тоном. — Я как раз направляюсь в особняк графа фон Шницеля на аукцион. Дело чести и, возможно, выгоды. Но, полагаю, туда просто так, с улицы, не попасть. Нужны либо связи, либо... ну, скажем так, презентабельный внешний вид. А ты, как местный... э-э-э... деятель искусства и целитель душ, наверняка знаешь какие-то хитрые ходы и выходы на тамошнюю публику.
Глаза эльфа загорелись таким ярким светом, что могли бы заменить газовый фонарь. Он по-деловому потёр руки и заговорщицки оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто.
— О, сэр! Вы даже не представляете, насколько вовремя и метко вы спросили! — зашептал он, понизив голос до интимного шёпота. — Граф Адольфус фон Шницель — мой постоянный клиент! Я стригу его уже три года! Каждую вторую субботу месяца! И поверьте моему слову, я знаю о нём такие сногсшибательные подробности, каких не знает никто! Даже его камердинер, старый плут, который таскает у него из погреба вино!
Ивáнниэль сделал паузу, смакуя эффект, и продолжил шёпотом, но с нарастающим драматизмом:
— Во-первых, его знаменитая на весь город «Машина Идеальных Блинов» на самом деле не работает так, как он задумывал. Вернее, работает, но с совершенно непредсказуемыми последствиями. Я как-то подстригал его, и он мне, разоткровенничавшись, поведал ужасную историю. Блин, испечённый для его собственной тёщи, которая приехала погостить, начал разговаривать! Да-да! Голосом её покойного мужа! И требовать развода! С тех пор, говорят, тёща живёт в чулане и питается только сухарями и святой водой, которую тайком носит экономка.
— Во-вторых, на сегодняшнем аукционе будут выставлены не только блины и механизмы. Граф, как страстный коллекционер, выставляет на продажу часть своей знаменитой коллекции проклятых вещей! Говорят, там будет «Сапог-скороход, который вечно опаздывает» — на целых полчаса, представляете? «Шапка-невидимка, которая делает невидимым только левый глаз» — очень удобно для подглядывания, если закрыть правый. И, самое ужасное, «Скатерть-самобранка, которая кормит только брюквой»! Брюквой, сэр! Какое кощунство!
— И в-третьих... — эльф сделал самую длинную и драматическую паузу в своей жизни. — Чтобы попасть внутрь, в этот вертеп аристократии и безумия, нужен особый пароль. Охрана у графа — бывшие цирковые борцы, здоровенные, как шкафы, и тупые, как те самые шкафы. Они никого не пускают без специальной кодовой фразы. А фраза, по прихоти графа, меняется каждый час. Это такая игра, чтобы никто лишний не прошёл. Но я, благодаря своим связям и умению слушать, знаю, какая фраза действует прямо сейчас, в эту самую минуту!
Ивáнниэль театральным жестом достал из кармана своего засаленного халата мятый блокнот, полистал его и, прикрывая рот ладошкой, прошептал прямо в ухо Гарольду, обдавая его запахом вчерашнего лука:
— Сейчас пароль — «Где мои семнадцать лет?». Странно, да? До жути! Но это всё потому, что граф на днях отмечал свой день рождения и, по слухам, так перебрал эльфийского ликёра, что до сих пор не может вспомнить, куда дел свою молодость. Вот и зациклился.
Гарольд кивнул, старательно запоминая странную фразу.
— И последнее, сэр, — добавил эльф, протягивая ему маленькую, замусоленную визитку, на которой кривыми буквами было выведено: «Ивáнниэль. Магия, стрижка, снятие порчи. Скидка знакомым». — Если вдруг вам понадобится срочно сменить имидж, или снять сглаз, или, наоборот, навести порчу на кредиторов (тоже могу, только предупредите заранее, ингредиенты дорогие), заходите не стесняйтесь. Первая стрижка для вас, как для спасителя, — абсолютно бесплатно! И бальзам для доспехов в подарок!
Преображение рыцаря (и светская беседа)
Сэр Гарольд окинул критическим взором свои доспехи. Когда-то, в незапамятные времена, они были серебристыми и блестели на солнце, как чешуя дракона. Теперь же они напоминали карту болот после затяжных дождей, с прожилками ржавчины и пятнами неизвестного происхождения. Он провёл рукой по волосам, которые давно не знали ни гребня, ни воды и торчали из-под шлема сальными, свалявшимися сосульками. Он принюхался к себе. Даже Брыкун, стоящий рядом и видавший виды, деликатно отвернул морду и сделал вид, что его интересует архитектура соседнего здания.
— Знаешь что, уважаемый Ивáнниэль, — решительно, тоном человека, принявшего важное решение, заявил Гарольд. — Пожалуй, я всё-таки воспользуюсь твоим щедрым предложением. Приведи меня в порядок. Приведи в божеский вид. Негоже рыцарю, пусть и не самому удачливому, являться к графу в таком непотребном состоянии. Это ж меня на порог не пустят, примут за бродягу. А заодно и проводишь до особняка — расскажешь по дороге ещё что-нибудь полезное. О графе, о гостях, о том, где у них там что лежит плохо.
Эльф просиял так, будто ему только что посулили пожизненное место при дворе с правом бесплатного обеда.
— О, несомненно, несомненно, сэр! Прошу вас, милости прошу в мой скромный салон! — засуетился он, распахивая дверь. — У меня как раз есть новый, чудодейственный бальзам для волос «Эльфийский шёлк». На самом деле он, конечно, из крапивы и лопуха, которые я собираю на заднем дворе, но волосы после него блестят, как у эльфийской девы после дождя! И специальное средство для снятия ржавчины! Не магическое, но с уксусом и речным песком — оттирает любую патину на ура, проверено на гномах!
В салоне магии и парикмахерской
Внутри помещение оказалось именно таким, каким и должно быть у сумасшедшего мага-парикмахера. Это был не просто салон, это был причудливый гибрид лаборатории алхимика и цирюльни. На деревянных полках, грозящих рухнуть под тяжестью, стояли банки и склянки с разноцветными жидкостями. В одних что-то пузырилось, в других — мерцало, третьи издавали тихое шипение. На крючках, вбитых в стены, висели не только расчёски и ножницы, но и пучки сушёных трав, связки чеснока и, кажется, мумифицированная лягушка. В углу, на небольшой жаровне, тихо побулькивал медный котелок с чем-то фиолетовым, от чего шёл пар с запахом мяты и серы. А на стене, прямо над входом, красовался собственноручно намалёванный плакат: «Стрижка "Под горшок" — 5 медяков. Снятие порчи — от 1 золотого. Комплексный уход + диагностика ауры — скидка 10%. Чистка кармы — дорого».
Ивáнниэль усадил Гарольда в массивное деревянное кресло, которое жалобно, почти предсмертно скрипнуло под весом доспехов, и первым делом взялся за шлем. Шлем, давно не снимавшийся, издал звук, похожий на открывание консервной банки ржавым ножом, и, наконец, поддался. Он освободил голову рыцаря, явив миру картину, от которой у любого эстета случился бы сердечный приступ: спутанные, сальные волосы, в которых, кажется, кто-то пытался свить гнездо, перемежались с перхотью и мелкими кусочками вчерашнего ужина.
— Ого, — только и смог выдавить из себя эльф, но быстро взял себя в руки. Профессионализм взял верх над ужасом. — Ничего страшного, сэр! Рабочий момент! Сейчас мы это быстро исправим! Главное — не дёргаться и довериться мастеру!
Пока Ивáнниэль колдовал с ножницами, щётками и гребнями, периодически подливая на голову клиента то зелёную, то синюю жидкость из разных склянок, завязалась неторопливая, доверительная беседа.
— Скажи-ка, Ивáнниэль, — начал Гарольд, стараясь не вертеть головой, чтобы не лишиться уха. — А что это вообще за граф такой? Я слышал о нём разное. Говорят, чудак, каких свет не видывал. Но чудак чудаку рознь. Он опасный чудак или так, безобидный?
Эльф ловко и уверенно щёлкал ножницами, отрезая отросшие патлы.
— О, граф — персонаж в городе известный, даже легендарный в своём роде, — оживлённо заговорил он, явно довольный возможностью посплетничать. — Из древнего, очень древнего рода, но денег у них, как это часто бывает с древними родами, особо не водится уже лет двести. Он, скорее, изобретатель и мечтатель по призванию, чем аристократ по образу жизни. Всё своё немалое состояние, которое ещё оставалось, он спустил на свои безумные механизмы. Последние лет пять он вообще из дома носа не кажет! Сидит в своей лаборатории, которую оборудовал в бывшем бальном зале, и пытается соединить магию и пар. Говорят, у него там такое... — эльф понизил голос до шёпота и наклонился к самому уху Гарольда, — что даже гномы, эти закоренелые технари и скептики, в ужасе разводят руками. Они-то привыкли, что пар — это пар, а магия — это магия. А тут... это как смешать огонь и воду. Получается нечто нестабильное, капризное и очень взрывоопасное. Взрывается у него, говорят, чуть ли не каждую неделю. Соседи уже привыкли и даже не вздрагивают.
— А блины? — Гарольд сглотнул слюну, вспомнив тот божественный запах с холма. — Про «Машину Идеальных Блинов» — это правда или городская легенда?
— Правда, чистейшая правда! — кивнул Ивáнниэль, орудуя гребнем и вычёсывая из рыцарской шевелюры ошмётки сена. — Я ж говорю, граф её пять лет собирал, по чертежам, которые сам и нарисовал. Она, по гениальной задумке автора, должна печь блины, которые идеально подходят каждому конкретному человеку. То есть, если ты по натуре злой и подлый — блин получается злым и подлым, если добрый и пушистый — добрым. Но, как я понял из рассказов графа (а он любит поговорить, когда стрижётся), с настройками магического резонатора что-то пошло катастрофически не так. Вместо того чтобы просто отражать характер едока, блин начинает этот характер гипертрофировать, преувеличивать до абсурда. Один гость, почтенный купец, после такого блина стал настолько добрым, что раздал всё своё состояние нищим прямо на улице и ушёл в монастырь, прихватив с собой лишь любимого кота. А другой, известный в городе филантроп, наоборот, озлобился до такой степени, что попытался поджечь ратушу, потому что она, видите ли, стояла не на том месте, где ему хотелось.
Гарольд задумался. Перспектива съесть блин, который сделает его либо сумасшедшим добряком, либо пироманом, одновременно и манила, и пугала.
— А кто ещё будет на этом аукционе? — поинтересовался он. — Кроме графа и его свиты.
— О, местная элита, сэр, цвет портофуфельского общества! — фыркнул эльф, подстригая Гарольду чёлку, которая теперь стала похожа на человеческую. — Бургомитр Клумба-Таракановский с супругой. Она, скажу я вам, ещё та язва, он её боится больше, чем городских бунтов. Купеческая гильдия во главе с толстяком Хлобуком — он скупает всё, что плохо лежит, и кое-что, что лежит хорошо. Парочка гномов-инвесторов из столицы, они сейчас скупают в городе всё подряд, от недвижимости до патентов на изобретения. И, говорят, приглашена сама баронесса фон Кляйн! Она известная на всё графство коллекционерка проклятых древностей. Старая, жутковатая карга, говорят, у неё дома целый музей жутких, леденящих душу вещей. Ходят слухи, что у неё есть зеркало, которое показывает не отражение, а самые страшные, потаённые страхи человека. И она держит его в своей спальне, вместо обычного трюмо, чтобы не скучно было просыпаться по утрам.
Гарольд поёжился, но вида не подал. Подумаешь, зеркало страхов. У него и без зеркала страхов полные штаны.
Через полчаса (и три мучительных ошпаривания уксусом, от которых Гарольд взвизгивал, но терпел) Ивáнниэль торжественно, как фокусник, вынимающий кролика из шляпы, объявил:
— Готово, сэр! Полюбуйтесь на результат!
Он поднёс к лицу Гарольда ручное зеркальце в потемневшей медной оправе. Из мутноватого стекла на рыцаря глядел... ну, не скажешь, что красавец писаный, но вполне себе ухоженный, даже благообразный мужчина. Волосы, ещё недавно напоминавшие мочалку, блестели чистотой и были аккуратно подстрижены. Борода, которой Гарольд гордился (потому что она росла хорошо и не требовала ухода), была приведена в порядок, расчёсана и даже слегка, с претензией на элегантность, завита на концах. Доспехи, хоть и остались с прежними вмятинами и царапинами — свидетелями былых сражений и падений с лестницы, — больше не отливали мертвенной болотной зеленью. Их натёрли до тусклого, но вполне благородного металлического блеска, в котором даже угадывалось некое подобие серебра.
— Я добавил в уксус для протирки немного волшебного порошка, изготовленного по моему собственному рецепту, — скромно потупился эльф. — Теперь ржавчина будет появляться на ваших доспехах примерно в три раза медленнее. И волосы, заметьте, пахнут не навозом и пивным перегаром, а нежной лавандой и мятой.
Гарольд остался доволен. Он встал с кресла, с которого теперь не сыпалась ржавчина, расправил плечи и даже, как ему показалось, визуально помолодел.
— Благодарю тебя, Ивáнниэль. Сколько я тебе должен за труды и за волшебный порошок?
— О, что вы, что вы, сэр! — замахал руками эльф, отчего его бигуди жалобно зазвенели. — Вы мне жизнь спасли, бесценную мою эльфийскую жизнь! Это я вам должен по гроб жизни. И потом, я же обещал бесплатную стрижку. Так что считайте это моим скромным, от чистого сердца, даром. А теперь, если позволите, я с превеликим удовольствием провожу вас до самого особняка. Тем более, что мне как раз по пути — я должен занести графу новый заказ, бальзам для бороды, который он выписал из столицы.
Путь к особняку
Они вышли из душного, пропахшего магией и травами салона. Брыкун, терпеливо дожидавшийся хозяина, привязанный к коновязи, при виде преображённого Гарольда одобрительно фыркнул. То ли признавая положительные перемены во внешности, то ли просто учуяв в воздухе приятный запах лаванды, который наконец-то замаскировал привычный рыцарский «аромат» многодневного пота и немытых портянок.
Лестница на Холм Чайных Ложечек оказалась длинной, крутой и вымощенной гладким, отполированным временем и подошвами богачей камнем. По бокам, на равном расстоянии друг от друга, стояли изящные чугунные фонари с газовыми рожками. В их мерцающем, неровном свете длинные тени прохожих плясали на стенах домов, как живые, пугая случайных запоздалых путников.
Город, оставшийся внизу, продолжал шуметь и гомонить, но здесь, на холме, с каждым десятком ступенек становилось всё тише, спокойнее и, что самое главное, чище. Воздух здесь пах не дохлой рыбой, жжёным углём и помоями, а цветами, которые росли в аккуратных палисадниках, и дорогими французскими духами, которые, казалось, источали сами стены особняков.
Ивáнниэль семенил рядом с Гарольдом и конём, не переставая ни на минуту болтать, словно сорока, нашедшая блестящую пуговицу.
— Вот, смотрите, сэр Гарольд, обратите внимание! Вон тот внушительный особняк с голубыми мраморными колоннами — это дом купца первой гильдии Хлобука. Говорят, у него там в подвалах целые залы, битком набитые золотом и драгоценностями. Но он до смерти боится воров, поэтому нанял охрану из отставных сержантов городской стражи. А они, как назло, сами те ещё ворюги, так что он теперь ещё больше боится. Замкнутый круг.
— А вон тот, причудливый, с острой башенкой, похожей на перечницу, — это резиденция нашего глубокоуважаемого бургомистра. У его супруги, мадам Клумбы-Таракановской, пунктик: она каждый месяц перекрашивает фасад. То в розовый, то в голубой, то в полоску. Говорит, что ей быстро всё надоедает. Бедный бургомистр, говорят, уже разорился на малярах и теперь подумывает развестись.
Наконец, запыхавшись и немного вспотев под доспехами (лавандовый запах стал чуть интенсивнее), они добрались до самой вершины холма. Перед ними возвышалось здание, которое сложно было назвать просто особняком. Это был архитектурный кошмар, воплощённый в камне и металле. Наполовину старинный готический замок с острыми, как иглы, шпилями и горгульями на водостоках, наполовину — фабричный цех эпохи ранней индустриализации с огромными, пыльными окнами и множеством железных труб, торчащих из стен в самых неожиданных местах. Из некоторых труб валил густой, белый пар. На крыше, медленно и величественно, вращался огромный, как мельничное колесо, вентилятор, а на одном из балконов, угрожающе нацеленное в небо, стояло нечто, подозрительно напоминающее катапульту, только вместо камней в ней были закреплены медные тазы и сковородки.
У массивных ворот, обитых медными листами, которые явно были прикручены уже после постройки, скучали два амбала. Они были одеты в бывшие цирковые трико, на которые кое-как, где на соплях, где на совести, были нацеплены элементы явно не их размеров доспехов. Лица у бывших борцов были мятые, как после драки, а выражения — настолько тупые и отстранённые, что казалось, они уже забыли, зачем вообще тут стоят и как их зовут.
— Стой, кто идёт? — лениво рявкнул один из них, когда Гарольд приблизился. Голос у него был низкий и гулкий, как из бочки. — Пароль говори, а то не пустим!
Гарольд, мысленно поблагодарив болтливого эльфа, собрался с духом и, стараясь не сбиться и не забыть слова, произнёс:
— Где мои семнадцать лет?
Борцы переглянулись. В их мутных глазах отразилась напряжённая, мучительная работа мысли. Второй, почесав затылок огромной ручищей, спросил с искренним, детским недоумением:
— А чьи это семнадцать лет-то? Твои, что ли? Или мои? Или графские? Мы тут недавно работаем, всего третий день, нам эту вашу конспирологию не объяснили толком.
Первый нахмурился так, что его лоб собрался в гармошку. Было видно, что этот мыслительный процесс даётся ему ценой невероятных усилий и сжигает калории, как хорошая тренировка.
— Ладно, — наконец вынес вердикт он, махнув рукой. — Проходи, раз знаешь, чего спрашивать. Но коня оставь здесь, во дворе. Граф не любит, когда по паркету копытами цокают. И этого... — он ткнул пальцем в Ивáнниэля, — с бигудями на голове... тоже здесь оставь. Граф сказал, много народу не пущать, только по одному.
Ивáнниэль, которого назвали «с бигудями», обиженно надулся и поправил свои медные бигуди (он, в суете, так и забыл их снять после работы с Гарольдом). Он прошептал рыцарю на ухо:
— Я подожду здесь, во дворе, с вашим замечательным конём. Если что — кричите громче. Я в прошлый раз, когда стриг графа, нечаянно оставил у него в лаборатории запасную расчёску. Маленькую, с перламутровой ручкой. Но расчёска эта не простая, а с детектором лжи! Я её сам заколдовал. Если что — может пригодиться. Попросите графа, он знает, где она.
Гарольд спешился, дружески (насколько это вообще возможно с таким норовистым животным) похлопал Брыкуна по холке. Конь тут же, на автомате, попытался цапнуть его за рукав — скорее для порядка, чтобы не расслаблялся. Затем рыцарь поправил перевязь с мечом, одёрнул подлатник и, стараясь ступать твёрдо и уверенно, направился к тяжёлой дубовой двери особняка. Над дверью висела новенькая, с позолотой, вывеска, гласившая: «Аукцион чудесных механизмов и проклятых древностей. Вход строго по приглашениям и с чистыми руками».
Гарольд глубоко вздохнул (воздух здесь, на вершине, был чист и пах сиренью), мысленно пожелал себе удачи и толкнул тяжёлую дверь. Она поддалась на удивление легко, без скрипа, открывая путь в неизвестность.
Часть четвёртая. Сэр Гарольд: В особняке графа и знакомство с Петром Первым
Холл, блины и первые жертвы
Внутри особняк оказался именно таким, каким и должен быть дом сумасшедшего гения-изобретателя, который к тому же ещё и коллекционер. Огромный, размерами с добрый манеж, холл был до потолка заставлен самыми немыслимыми и причудливыми механизмами. Вдоль стен, от пола до потолка, тянулись дубовые стеллажи, уставленные банками и склянками всех форм и размеров. В банках, в мутных жидкостях, плавало нечто неопознанное, временами пускающее пузыри или слабо светящееся в полумраке. Под самым потолком, тихо и монотонно жужжа, вращались огромные пропеллеры, разгоняя по холлу густой, влажный пар, который сочился из многочисленных медных труб, опутывающих стены, словно гигантский механический плющ.
В центре этого техногенного хаоса, накрытый белоснежной, ослепительно чистой скатертью, стоял длинный, как бильярдный стол, стол обеденный. Но вместо привычных для аристократического приёма закусок — окороков, сыров и фруктов — на нём возвышались горками стопки блинов. Много блинов. Очень много. Были тут блины тонкие, как бумага, и толстые, как подошва сапога. С капустой и мясом, с вареньем и сметаной, с творогом и с луком. Но самое удивительное и пугающее было не в разнообразии начинок. Рядом с каждой стопкой стояла небольшая, аккуратно вырезанная из дерева табличка с надписью.
Гарольд, заворожённый этим зрелищем, приблизился к столу и прочитал вслух, водя пальцем по табличкам:
— «Блин правды», «Блин храбрости», «Блин честности», «Блин доброты», «Блин предприимчивости», «Блин абсолютной правды»... — последний блин, надо сказать, слегка светился изнутри розоватым, подозрительным светом. А в самом конце стола, в тени, стояла скромная, ничем не примечательная стопка с табличкой: «Для прислуги и нетребовательных гостей. Без каких-либо магических эффектов. Честное слово графа. (Наверное)».
Гости, коих в холле собралось уже немало, вовсю уплетали эти блины, даже не подозревая, видимо, о подвохе. Тощая, как вобла, дама с огромным, нелепым чучелом райской птицы на шляпе, взяла блин из стопки «Честность», откусила кусочек, прожевала... и вдруг её лицо исказилось в болезненной гримасе. Она замерла, выпучив глаза, и громко, на весь зал, заявила, обращаясь к толстому, краснощёкому господину, стоящему у окна с бокалом вина:
— Знаете что, уважаемый? Ваш камзол, прости господи, просто ужасен! Этот ядовито-зелёный цвет вам категорически, абсолютно не идёт! Он делает вас похожим на подгоревший, заплесневелый пирожок с тухлым повидлом! И вообще, вы вчера на званом обеде у бургомистра, когда все отвлеклись на фейерверк, украли последнюю, самую вкусную булочку с корицей со стола! Я собственными глазами видела! Позор!
Толстяк поперхнулся вином, закашлялся и побагровел так, что его лицо сравнялось по цвету с камзолом. Дама же, не в силах остановиться, продолжала поливать правдой всех, кто попадался под руку:
— А вы! — ткнула она пальцем в гнома с роскошной, окладистой бородой, который стоял рядом с ней. — Вы, сударь, носите парик! Я знаю это абсолютно точно, потому что моя горничная, Мэри, дружит с вашей прачкой! И борода у вас, простите за откровенность, тоже накладная! Бутафория!
Гном побагровел ещё сильнее толстяка и, взревев от ярости, схватился за внушительный топор на поясе. Его с трудом удержал спутник, такой же бородатый гном, который что-то быстро зашептал ему на ухо, видимо, успокаивая.
Гарольд, понаблюдав за этой сценой, быстро смекнул: экспериментировать с магическими блинами на пустой, урчащий желудок — занятие для законченных самоубийц или для тех, кто очень хочет прославиться, пусть и скандально. Но и упускать возможность даром перекусить, когда в кошельке ветер гуляет, было бы просто глупо. Он скользнул внимательным взглядом по столу, заметил в самом дальнем, тёмном углу ту самую скромную, невзрачную тарелку без таблички с магическими эффектами, быстро, по-воровски оглянувшись, цапнул оттуда сразу три блина. Два из них он молниеносно засунул в рот, едва прожевав, а третий, на всякий случай, припрятал за пазуху, в специальный карман для припасов. Блины, надо отдать должное графской кухарке, оказались на удивление вкусными — с мясом, луком и ещё какой-то приятной травкой.
Тем временем к Гарольду, бесшумно ступая по паркету, подошёл гном-дворецкий в тесной, явно с чужого плеча, ливрее. Он покосился на беснующихся гостей, на даму с птицей, которая уже разоблачала какого-то молодого человека в том, что тот тайком нюхает табак из её табакерки, и прошептал, наклонившись к уху рыцаря:
— Господин рыцарь, если хотите сохранить рассудок и не перессориться со всем высшим светом, настоятельно не рекомендую вам брать блины с маркировкой «правда», «честность» и, особенно, «доброта». Берите лучше вон те, — он кивнул на стопки в центре стола. — «Храбрость» или «предприимчивость». Они хотя бы не заставляют вас выбалтывать всем окружающим гадости и интимные тайны. Ну, или почти не заставляют. Эффект непредсказуем, но менее разрушителен для социальных связей.
Дворецкий многозначительно подмигнул Гарольду, развернулся и бесшумно удалился, растворившись в толпе гостей.
Из массивной боковой двери, ведущей, судя по доносящимся оттуда звукам, в лабораторию, донеслись громкий хлопок, облако удушливого пара и полный отчаяния, приглушённый вскрик:
— Опять не сработало, чёрт бы побрал эту конструкцию! Кто трогал регулятор температуры, пока меня не было?! Я же просил ничего не трогать!
Голос, судя по интонациям и ноткам обречённости, явно принадлежал хозяину дома.
В лаборатории графа
Гарольд, всё ещё жуя припрятанный блин, двинулся на звук. Дверь оказалась не заперта, что для дома, полного опасных экспериментов, было, мягко говоря, странно. За ней обнаружился длинный, уходящий вглубь здания коридор, освещённый чадящими газовыми рожками, которые шипели, плевались копотью и создавали причудливую игру теней. Стены коридора были увешаны странными, пугающими предметами: тут висели часы, показывающие сразу три разных времени (и ни одно из них, судя по всему, не совпадало с реальным); полки с заспиртованными в банках существами, которые светились в темноте; огромный, во всю стену, чертёж, на котором было изображено нечто среднее между паровозом и гигантским утюгом для глажки белья.
Коридор вывел Гарольда в огромный, размерами с добрый ангар, зал. Это и была, по всей видимости, лаборатория. Здесь царил настоящий, невообразимый хаос. По стенам тянулись трубы разного диаметра — от тонких, как мизинец, до огромных, в которые мог бы пролезть человек. Некоторые трубы были кое-как обмотаны промасленными тряпками, из некоторых, с тихим шипением, сочился пар. В центре зала возвышалось нечто грандиозное, отдалённо напоминающее гигантский печатный станок, щедро соединённое с паровым котлом и украшенное множеством манометров, циферблатов и рычагов. Именно из этого монстра доносилось ритмичное, утробное «пых-пых-пых» и время от времени с мягким хлопком вылетали облачка горячего пара.
Рядом с этим агрегатом, в облаках пара, суетился невысокий, полноватый господин в мятом, засаленном бархатном халате, надетом прямо поверх ночной рубашки с кружевами. На голове у него красовался ночной колпак с длинной, обвисшей кисточкой, а в руках он сжимал, словно оружие, огромный гаечный ключ и потрёпанный блокнот. Это и был, без сомнения, граф Адольфус фон Шницель.
— Ну почему, почему, ну почему же?! — причитал граф, с остервенением тыкая ключом в один из циферблатов, стрелка на котором бешено прыгала в красной зоне. — Я же всё математически рассчитал! Давление должно быть ровно три атмосферы с хвостиком, температура — сто двадцать градусов по Фаренгейту, а блины, по идее, должны получаться идеальными, один к одному! А они... они... — он заглянул куда-то в самое нутро машины и всхлипнул так жалобно, что у Гарольда защемило сердце. — Они опять с мясом получились! А должны были быть, по программе, с капустой! Я же собственноручно поставил регулятор на капусту! На капусту, понимаете?!
Тут граф, наконец, обернулся на звук шагов и заметил Гарольда, который стоял в дверях, дожёвывая блин и с любопытством озираясь по сторонам.
— А! — воскликнул граф, нисколько не удивившись появлению постороннего в своей святая святых. — Гость! Ещё один! Пришёл поглазеть на мой триумф? Или, что гораздо вероятнее, на мой оглушительный провал? Судя по выражению твоего лица, — он критически оглядел Гарольда, — и по тому, как ты жуёшь, скорее на провал. Ну и правильно, все почему-то идут смотреть именно на провалы, успехи, видите ли, никому не интересны, скучно!
Он с досадой швырнул ключ в угол комнаты. Ключ, описав замысловатую траекторию, угодил прямо в какую-то банку на столе. Банка с жалобным звоном разбилась, и оттуда немедленно выползло на пол синее, полупрозрачное, студенистое нечто, размером с небольшую собаку. Это нечто постояло, покачиваясь, словно принюхиваясь, и, недовольно чавкнув, уползло под огромный дубовый стол, заваленный бумагами.
Граф даже не обратил на это внимания. Он подошёл к Гарольду и протянул ему перепачканную машинным маслом и, кажется, вареньем руку.
— Граф Адольфус фон Шницель, к вашим услугам. Изобретатель, мечтатель, коллекционер и, как вы сами можете лицезреть, круглый неудачник. А вы, судя по доспехам и мечу, рыцарь? Надеюсь, вы не пришли взыскивать с меня какие-нибудь долги? Потому что должен сразу предупредить: у меня ни гроша за душой, одни долги, зато вон сколько всего интересного! — он широким жестом обвёл заваленную хламом лабораторию.
Гарольд представился в ответ и, всё ещё с трудом переваривая увиденное (в прямом и переносном смысле), осторожно начал разговор:
— Ваше сиятельство, я, собственно, не только на аукцион, как все нормальные люди. У меня к вам есть одна маленькая, но важная просьба. Мой хороший знакомый, Ивáнниэль, местный парикмахер и маг-самоучка, сказал, что оставил у вас на днях свою расчёску. Маленькую, с перламутровой ручкой. Он сказал, что расчёска эта непростая — с детектором лжи. Она бы мне, как рыцарю, который хочет разобраться в хитросплетениях местного высшего света, очень и очень пригодилась.
Расчёска, петух и сделка с птицей
Граф слушал Гарольда, и его лицо по мере рассказа постепенно вытягивалось, принимая всё более озадаченное выражение.
— Расчёска! — воскликнул он, хлопнув себя ладонью по лбу, отчего на лбу осталось масляное пятно. — Ну конечно же! Та самая, перламутровая, с блестящей ручкой! Я всё время забываю, куда я её задевал, чёрт бы её побрал! Она же у меня... — граф начал лихорадочно оглядываться по сторонам, перебирая бумаги на столе, заглядывая во все банки и коробки (синее желе из-под стола недовольно зашипело, когда граф сунул туда руку). — Где же она, где? Помню совершенно отчётливо, я тестировал этот ваш детектор на своей тёще, которая приехала погостить... Задал ей вопрос, любит ли она меня, а расчёска как затряслась и начала пищать! Тёща страшно обиделась, сказала, что я ей не доверяю, собрала вещи и ушла в чулан... С тех пор я её, расчёску то есть, и не видел...
Граф замер на полуслове, уставившись в самый дальний, тёмный угол лаборатории. Там, на полу, рядом с грудой металлического хлама, стояла большая, прочная клетка, явно сработанная гномами. В клетке, гордо вышагивая взад-вперёд, словно часовой на посту, расхаживал огромный петух. Петух был размером с добрую овчарку, с ярко-красным гребнем и злыми, умными глазами. И на голове у этого петуха, между гребнем и клювом, была закреплена... та самая расчёска. Маленькая, перламутровая, с блестящей ручкой, она сидела на его голове, как корона. Петух явно гордился этим украшением и при каждом шаге эффектно встряхивал головой, заставляя расчёску сверкать в тусклом свете газовых рожков.
— О нет, только не это, — простонал граф, закрывая лицо руками. — Это Пётр Первый. Мой самый неудачный, наверное, эксперимент. Я пытался создать петуха, который будет предсказывать погоду по давлению и влажности. Влил в него эликсир ясновидения, рецепт которого нашёл в старой книге. Но что-то, как всегда, пошло катастрофически не так. Теперь он предсказывает не погоду, а ложь! Абсолютную, стопроцентную ложь! Если кто-то рядом врёт, он начинает так кукарекать, что стёкла дрожат. А расчёску, этот детектор, он спёр у меня со стола, когда я отвернулся, и теперь не отдаёт. Она ему, видите ли, очень нравится, он считает её символом своей власти.
Петух, словно подтверждая слова хозяина, гордо встряхнул головой, и расчёска на его голове сверкнула особенно ярко.
Гарольд окинул взглядом клетку, оценил размеры птицы и её явно недружелюбный настрой. Лезть в клетку и отнимать расчёску силой было бы чистым самоубийством — клюв у Петра был размером с кинжал.
— Ваше сиятельство, — тихо, но уверенно сказал Гарольд, положив руку на плечо графа. — Не надо грубой силы и насилия. Есть способ гораздо более благородный и, главное, действенный.
Он запустил руку за пазуху, пошарил там и извлёк на свет божий тот самый заныканный ранее блин. Обычный блин, без всякой магии, с мясом. Блин ещё хранил тепло тела и аппетитно, на всю лабораторию, пах жареным луком и мясом.
— Пётр Первый, — торжественно, как на аудиенции, обратился Гарольд к птице. — Я, сэр Гарольд фон Крякен, предлагаю тебе честную и благородную сделку, достойную двух разумных существ. Ты добровольно отдаёшь мне эту блестящую, но, в общем-то, бесполезную для тебя вещицу, а я, в свою очередь, отдаю тебе вот это.
Он выразительно помахал блином перед клеткой. Аромат стал просто невыносимым.
Петух замер на месте. В его умных глазах явно происходила напряжённая внутренняя борьба. С одной стороны — расчёска, символ статуса, предмет гордости и украшение. С другой стороны — блин. Тёплый. Ароматный. Явно вкусный. С мясом. Настоящий, земной, гастрономический соблазн.
Петух сделал осторожный шаг вперёд, ещё один... И вдруг, одним ловким, отработанным движением скинул расчёску с головы прямо на усыпанный опилками пол клетки. Расчёска упала, но не разбилась.
— Ко-ко-ко! — требовательно и громко сказал Пётр Первый, впившись взглядом в блин.
Гарольд не стал испытывать судьбу. Он просунул руку сквозь прутья клетки, отдал петуху блин и ловко подхватил с пола расчёску. Петух тут же вцепился в угощение мощным клювом и, довольно урча, как большой, довольный кот, утащил добычу в самый дальний угол клетки, где принялся с наслаждением её терзать.
— Невероятно! — всплеснул руками граф, глядя на эту сцену с открытым ртом. — Вы смогли уговорить моего петуха! Это первый случай за последние три месяца, когда он с кем-то сотрудничает, а не пытается заклевать!
Гарольд спрятал драгоценную расчёску в надёжный карман на поясе и довольно улыбнулся, чувствуя себя настоящим героем-дипломатом.
— Никакой магии, ваше сиятельство, — скромно заметил он. — Только старая добрая рыцарская дипломатия и глубокое знание того, что любая, даже самая гордая, птица продаст что угодно, даже корону, за кусок вкусной еды.
Разговор за кофе
Граф, окончательно проникшись уважением к неожиданному гостю, пригласил Гарольда выпить по чашечке кофе. Кофе, который подал бесшумно появившийся откуда-то дворецкий, оказался обжигающе горячим, невероятно крепким и сдобренным щепоткой кардамона и, кажется, корицы. Граф пил его маленькими, почти церемониальными глотками, блаженно жмурясь и морща нос от удовольствия.
— Знаете, дорогой сэр Гарольд, — начал граф, ставя чашку на стол, заваленный чертежами. — Я ведь не просто так затеял весь этот аукцион, всю эту шумиху с блинами и проклятыми древностями. Тут дело гораздо серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд. В мою коллекцию, которую я сегодня выставляю на торги, затесался один экспонат... очень, я бы сказал, опасный экземпляр. Я сам, если честно, понятия не имею, как он туда попал. Думаю, его кто-то специально подбросил, чтобы создать проблемы.
Граф понизил голос до шёпота и наклонился к Гарольду через стол:
— Это небольшая, изящная брошь в виде паучка. Серебряная, с рубиновыми глазками. Если её надеть, она даёт своему владельцу удивительную способность — убеждать кого угодно в чём угодно. Абсолютный, тотальный контроль над разумом и волей собеседника! Представляете, какие возможности? Но есть один очень неприятный, фатальный нюанс. Брошь эта древняя, эльфийской работы, и она сама, по своему капризному усмотрению, выбирает себе хозяина. А если новый хозяин ей по какой-то причине не понравится... — граф зябко поёжился, хотя в лаборатории было жарко от пара, — он немедленно превращается в самого настоящего паука. Навсегда. Понимаете теперь весь ужас ситуации? Кто-то очень хочет, чтобы эта брошь попала в плохие, нечистые на руку руки. И этот таинственный «кто-то», по моим подозрениям, скорее всего, будет сегодня на аукционе.
Гарольд присвистнул, представив масштаб возможной катастрофы.
— И вы хотите, чтобы я, простой рыцарь... что? — уточнил он. — Выкупил эту брошь на торгах? Или, может быть, украл её? Или просто уничтожил, пока не поздно?
— Я хочу, чтобы вы помогли мне вычислить того злоумышленника, который её подбросил, — объяснил граф. — У меня есть кое-какие подозрения на нескольких человек, но нужны неопровержимые доказательства. А у вас теперь, благодаря нашему пернатому другу, есть вот это! — он кивнул на карман Гарольда, где лежала расчёска. — Расчёска-детектор лжи! Вы будете подходить к подозреваемым, задавать им хитрые, каверзные вопросы, а расчёска, если соврут, немедленно покажет. Завибрирует или, может, пискнет. Надо будет проверить, как она реагирует на враньё.
Гарольд допил кофе, согреваясь не столько напитком, сколько азартом предстоящего расследования, и предложил свой, как ему казалось, гениальный план:
— Давайте сделаем вот как, ваше сиятельство. Вы объявляете, что эта самая брошь-паук будет продаваться на аукционе самым последним, самым главным лотом. Как гвоздь программы, самый ценный экспонат коллекции. А я в это время буду сидеть в зале, среди гостей, и внимательно наблюдать за их реакцией. Кто слишком явно заинтересуется, кто начнёт заметно нервничать, кто будет постоянно поглядывать на дверь или пытаться уйти до окончания торгов — всех берём на заметку. А потом, с помощью расчёски, проверим самых подозрительных типов.
— Гениально! — восхитился граф, хлопая ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Просто, но гениально! В вас погибает великий сыщик, сэр рыцарь!
Продолжение: