Глава 2
Дмитрий терпеть не мог вернисажи.
Он стоял в центре зала с бокалом, который держал исключительно для того, чтобы занять руки, и смотрел куда-то в пространство перед собой. Вокруг жужжали люди. Кто-то что-то говорил о его последней работе, кто-то пытался привлечь внимание, кто-то просто пялился — знаменитость, скульптор, тот самый Дмитрий Ветров, чьи работы уходят с молотка за суммы с шестью нулями.
Ему было плевать.
Краем глаза он видел Оксану. Она порхала по залу, как алая бабочка, собирая комплименты, обмениваясь поцелуями с нужными людьми. Идеальная жена для статуса. Красивая, светская, пустая. Они не спали вместе уже полтора года. Она знала о его мастерской больше, чем о нём самом. Их брак был красивой витриной, за которой давно ничего не было.
Дима перевёл взгляд на ближайшую картину. Пятна. Мазки. Эмоции, выплеснутые на холст. Художник, чей вернисаж они сегодня «посещали», явно страдал. Или делал вид, что страдает. В искусстве Дима понимал толк. Он провёл рукой по своему бокалу, пальцы машинально искали фактуру, шероховатость. Мрамор этого не прощает. Мрамор любит правду.
Он думал о своей новой работе. Заказ из Европы, большие деньги, но внутри — пустота. Он не чувствовал камня последние полгода. Резал, точил, шлифовал, но это была механика. Душа молчала. Она молчала десять лет. С тех пор как он своими руками убил единственное, что имело значение.
Мысли привычно свернули в ту самую темноту, куда он запрещал себе заходить. Но сегодня запреты не работали. Может, из-за осени. Может, из-за этого чёрного окна, за которым кружились листья.
Он вспомнил её лицо. Оно всегда возникало неожиданно. Вот так, посреди пустого разговора, посреди работы, посреди ночи. Анна. Её глаза, когда она смеялась. Её пальцы в его ладони. Её голос, шепчущий: «Я никуда не денусь, Дим. Мы же вместе».
Врала.
Нет. Это он врал. Он уехал. Он выбрал мать, долг, обстоятельства. И позволил другу сказать ей ту грязную ложь, потому что сам не мог посмотреть в её глаза и разбить её сердце своими руками. Трус. Он был просто трусом.
Дима сжал бокал так, что тонкое стекло жалобно пискнуло.
— Дорогой, ты бы улыбнулся, — пропела над ухом Оксана, пролетая мимо. — На тебя смотрят.
Он не улыбнулся. Он вообще забыл, как это делается.
И вдруг что-то изменилось.
Тонкий, едва уловимый импульс прошёл по затылку. Взгляд. На него смотрели. Так, как не смотрят поклонники и критики. Так, как смотрят, когда видят не скульптора Ветрова, а просто — его.
Дима повернул голову.
И время остановилось.
У окна, в свете фонарей, стояла ОНА.
Сначала он не поверил. Решил, что галлюцинация. Что память, измученная десятью годами одиночества, наконец сыграла с ним злую шутку и материализовала призрак. Но призраки не роняют бокалы. Призраки не смотрят так, будто их ударили ножом в сердце.
Анна.
Она была другая. Взрослая. Волосы убраны, пальто, дорогая стрижка. Но глаза... Глаза остались теми же. И в них он увидел всё. Боль. Узнавание. И ту самую любовь, которую он убил, но которая, оказывается, не умерла. Она просто ждала.
Звук разбитого стекла ударил по перепонкам, но Дима его почти не слышал. Он уже шагнул к ней. Один шаг. Второй. Весь мир сузился до её лица, до её побелевших губ, до того, как она прижала руку к груди, будто пыталась удержать сердце.
— Аня, — одними губами произнёс он.
Он хотел закричать это. Хотел, чтобы она услышала сквозь этот чёртов зал, сквозь годы молчания, сквозь всю ту боль, что была между ними. Аня.
Но рядом материализовалась Оксана. Её рука впилась в его локоть с неожиданной силой, когти впились в рукав свитера.
— Дим, туда не надо, — прошипела она жёстко, без своей обычной слащавости. — Там Игорь Кольцов со своей женой. Он наш потенциальный спонсор. Если ты сейчас устроишь сцену...
Она что-то ещё говорила про деньги, про контракты, но он не слышал. Он смотрел, как Анна пятится назад. Как её глаза наполняются ужасом. Как она разворачивается и буквально бежит к выходу.
— Пусти, — глухо сказал он.
— Нет. — Оксана встала на цыпочки и зашептала в самое ухо: — Ты позоришь меня. Нас. Если ты сейчас побежишь за ней, я устрою тебе такую жизнь, что ты пожалеешь, что вообще родился.
Дима перевёл взгляд на жену. В её глазах горела холодная ярость собственницы. Ей было плевать на него. Ей было плевать на Анну. Только на деньги, только на статус, только на то, что подумают люди.
Он хотел отшвырнуть её руку. Хотел бежать. Но ноги приросли к полу. Потому что в этот момент Анна исчезла в дверях. А вместе с ней исчез свет.
Всё, что осталось — осколки бокала на полу и мокрое пятно от шампанского.
— Успокойся, — Оксана погладила его по руке, уже другим, ласковым тоном. — Пойдём, нам нужно поговорить с Любимовым.
Дима позволил увести себя. Потому что внутри него ничего не осталось. Ни злости, ни сил. Только пустота, которую он так старательно выращивал в себе годами, а она, эта пустота, сейчас разрасталась, пожирая последние крохи надежды.
Он не помнил, как прошёл остаток вечера. Кивал, жал руки, отвечал односложно. Мыслями он был там — на улице, под дождём. Он знал, что она там. Он чувствовал кожей, что она стоит под этим чёртовым ливнем и плачет.
Когда через час они с Оксаной наконец вышли, дождь уже кончился. Только мокрый асфальт блестел в свете фонарей и лужи отражали жёлтые пятна окон. Анны не было.
Дима остановился на том самом месте, где она стояла. Он закрыл глаза и представил её здесь. Промокшую, дрожащую, с разбитым сердцем.
Он вдруг опустился на корточки и провёл ладонью по мокрому асфальту. Пальцы нащупали что-то. Маленький, почти невесомый.
Жёлтый кленовый лист. Мокрый, прилипший к камню.
Дима бережно, будто величайшую драгоценность, поднял его. Расправил на ладони. Посмотрел на свет фонаря.
— Садись в машину, замёрзнешь, — крикнула Оксана из уже прогретого авто.
Он не ответил. Спрятал лист во внутренний карман пиджака, туда, где билось сердце. Сел в машину и всю дорогу молчал, прижимая руку к груди.
Ночью, когда Оксана уснула в своей спальне, он ушёл в мастерскую. Достал лист, положил перед собой на рабочий стол. Долго смотрел на него, на эти прожилки, на эту несовершенную, живую форму.
Потом взял в руки резец и подошёл к глыбе мрамора, которая пылилась в углу полгода. Белый каррарский мрамор. Чистый, как первый снег.
Он прикоснулся к камню. И впервые за долгое время камень заговорил с ним.
Дима начал работать. Он не думал, не планировал. Руки знали сами. Резец ложился в борозды, мраморная пыль оседала на руках, на лице, на ресницах. Он вырезал из камня не форму. Он вырезал боль.
К утру в мастерской, на фоне серых стен, стояла она.
Не портрет. Чувство.
Женская фигура, застывшая в движении. Одна рука прижата к груди, другая тянется куда-то в пустоту. Лицо поднято вверх, и в нём — вся тоска мира. И мокрый лист, прилипший к подолу.
Дима отступил на шаг, вытер пот со лба, испачканного мраморной пылью, и посмотрел на своё творение.
— Я найду тебя, Аня, — тихо сказал он пустой мастерской. — Я не имею права. Но я найду.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал и Канал МАХ