Часть первая, в которой мы знакомимся с героями, трактиром и получаем три конверта
Ну что, уважаемый соискатель приключений, располагайся. Да-да, именно в это кресло, не обращай внимания, что пружина больно тыкает в левую ягодицу — это придаёт посиделкам особый шарм. Наливай себе эля. Вон тот краник, с правого бока дубовой бочки. Если ты эльф-хипстер и принципиально пьёшь ромашковый чай — ну, дело твоё, но тогда сиди вон за тем столом, у окна, подальше от нормальных людей.
История, которую мы сегодня лицезреем, называется:
«Бюро Находок и Потеряшек "Рога и Копыта"»
Ибо, как выяснится позже, теряют в этом городе всё: от кошельков и чувства собственного достоинства до проклятых артефактов и вменяемости.
Добро пожаловать в славный город Порто-Фуфель, криминальную столицу графства Вриландия! Это место, где реальность схватила средневековье за горло, окунула его головой в промышленную революцию и хорошенько взболтала. Над остроконечными башенками, где ещё вчера заседали советы мудрейших, сегодня в небо уходят жирные, как брюхо купца после обеда, клубы пара. Эльфы, эти вечные снобы, теперь носят цилиндры и впаривают гномам поддельные страховки на паровые котлы. Гномы, в свою очередь, мастерят механизмы, которые вечно норовят взорваться или заговорить человеческим голосом. А по булыжным мостовым, грохоча так, что у лошадей от страха седеют гривы, проезжают первые чихающие автомобили. Чихают они не просто так, а потому что конструктор забыл поставить фильтры, и в цилиндры забивается конский волос и шелуха от семечек.
Наша история начинается в месте, которое местные называют «Нервный узел города» — хотя на самом деле это просто трактир, где нервы можно было успешно залить элем. Называется заведение «У Пьяной Медузы».
За дубовым столом, залитым пролитым элем так основательно, что дерево впитало его и теперь само по себе пахло солодом, сидят трое. Ждут чего-то. Или кого-то. Или просто не знают, куда себя деть. Давайте знакомиться с нашими (пока что даже не буду врать и говорить «доблестными», пока что просто — бестолковыми) героями.
Сэр Гарольд фон Крякен. Рыцарь без страха, упрёка и каких-либо других видимых достоинств. Вообще-то, достоинства у него есть: он умеет очень выразительно вздыхать, когда ему напоминают о долгах. Его доспехи, когда-то сиявшие на солнце так, что на них больно было смотреть, теперь имеют стойкий цвет болотной тины после засухи, когда тина эта уже подсохла и потрескалась. Местами металл проржавел насквозь, и в дыры видна поддоспешная стёганка, которая, судя по цвету, стиралась в последний раз, когда Гарольда ещё не посвятили в рыцари. Гарольд уже четвёртый год пытается найти «достойный вызов». Но пока все вызовы, которые ему бросает жизнь, — это либо соревнования по поеданию пирожков на Празднике Урожая (где он, кстати, занял почётное третье место), либо требования управляющего банка «Сундук дяди Пузана» вернуть кредит за покупку того самого коня, который сейчас, скорее всего, где-то ищет приключения на свою... ну, вы поняли. Сейчас Гарольд мрачно ковыряет кинжалом в зубах, пытаясь выковырять застрявший вчера кусок зайца. Заяц, кажется, тоже был вчерашний, потому что кинжал входит в зубы с характерным хрустом.
Лилоэль Веточка. Эльфийка, которую изгнали из Лесного братства. Причина изгнания, если верить официальному пергаменту, — «за чересчур активное продвижение идей технического прогресса и разжигание межвидовой розни путём демонстрации преимущества паровой тяги перед мускульной силой пони». Если говорить проще — она предлагала проложить через священную рощу рельсы для паровой дрезины. Лесные эльфы, знаете ли, консерваторы. Лилоэль носит очки с толстыми, как донышко пивной кружки, линзами. Спасибо гномьей оптике — без них она видит только расплывчатые пятна, что, впрочем, не мешает ей различать детали механизмов. Сейчас в одной её руке зажата кружка с элем, а в другой — разобранный паровой предохранительный клапан. Она пытается починить его прямо за столом, методично окуная железки в эль — использует напиток как смазку и растворитель одновременно.
Брунхильда «Три топора». Женщина-варвар с Севера, которая приехала в большой город за культурой и образованием. Под «культурой» она, как выяснилось в первую же неделю, понимает коллекционирование жестяных вывесок с трактиров. Под «образованием» — углублённое изучение животрепещущего вопроса: «Сколько порций жареной картошки с луком можно съесть за один присест, прежде чем лопнешь?». Ответ пока не найден, но Брунхильда приближается к истине с завидным упорством. На поясе у неё висят три внушительных топора. Каждому из них она дала имя: левый — «Заноза», правый — «Заусенец», а самый большой, центральный — «Спорный вопрос». За пазухой, в специальном кожаном кармане, лежит начатая вобла. Вобла — это не оружие, это так, перекусить.
В трактире стоит гвалт. Даже не гвалт, а какой-то бедлам. Кто-то в углу играет в кости на раздевание. Раздевается, судя по всему, гном, которому сегодня категорически не везёт — с него уже сняли колпак, жилетку и один сапог. Кто-то на возвышении пытается петь балладу о прекрасной даме, но постоянно сбивается то на частушки про тёщу, то на грубые куплеты про гномов и их непомерную тягу к золоту. И над всем этим хаосом, перекрывая и пьяные выкрики, и заунывную музыку, разносится скрипучий, но каким-то неведомым образом властный голос. Так мог бы скрипеть старый несмазанный блок, которым пытаются вытянуть ведро из бездонного колодца.
Это появляется он — Мерзоус Гнильбакс.
Местный ростовщик и по совместительству информатор. Вообще-то, информатор из него так себе, потому что за информацию он дерёт три шкуры, но информация обычно оказывается либо устаревшей, либо «не совсем точной», как он сам выражается. Существо, которое наполовину состоит из жадности, на четверть — из слизи (вечно он чем-то чавкает и хлюпает), а остальное — это тёмный засаленный балахон, который, кажется, не снимали со дня его рождения.
Мерзоус подходит к их столу, шаркая подошвами. От подошв, если принюхаться, периодически отваливаются куски подгоревшего сыра — видимо, он где-то наступил в лужу с остатками чьего-то ужина.
— А вот и вы, голуби мои нещипаные! — шепелявит он, скаля жёлтые, как старая слоновая кость, зубы. Голос у него такой, будто он сейчас поперхнётся собственной слюной. — Должок-то по квитанции за номером «Гнилой-Огурец-13/3» всё ещё висит. Висит и плачет! Но я сегодня, так уж и быть, добрый! Как весенний козлик! Есть возможность отработать.
Он смачно шлёпает на стол три пыльных конверта. Сургуч на них запечатан не гербовой печатью, а каким-то корявым оттиском в виде ухмыляющейся морды. Морда, кажется, смеётся именно над ними.
— Выбирайте, — скрипит Гнильбакс. — Тут работёнка на любой вкус. Кому — рыцарские забавы, кому — умственный труд, а кому и просто силушку приложить. И учтите, голуби: не отработаете — пеняйте на себя. Придётся мне тогда ваши портреты на столбы расклеивать. С подписью: «Ищут дураки, готовые за них заплатить».
Он хихикает, разворачивается и, всё так же шаркая, исчезает в клубах табачного дыма, оставляя после себя запах сыра и безысходности.
Трое героев переглядываются. Брунхильда уже тянется к конвертам своими ручищами, но Гарольд её опережает.
— Погоди, — говорит он. — Тут надо выбрать с умом. Это же наша судьба!
Лилоэль закатывает глаза, поправляет очки и внимательно рассматривает три конверта.
Первый конверт. Тонкий, из дорогой бумаги, с гербом графа фон Шницеля. На гербе, если присмотреться, изображён огурец, пронзённый вилкой. Девиз под гербом: «С нами не соскучишься». Пахнет от конверта духами и слегка — палёной проводкой.
Второй конверт. Жирный, с пятнами от еды. На нём от руки нацарапано: «В гильдию алхимиков. Срочно! Очень срочно! Просьба забрать золотой билет на чемпионат по метанию кореньев и поеданию пирогов. Приз — бочонок мёда и почёт». Пахнет пирогами и какой-то химией.
Третий конверт. Самый мятый и страшный. Весь в пятнах сажи, с обгоревшими краями. Адрес написан дрожащей рукой: «В Филармонию. Срочно! Паровой орган сошёл с ума! Вышел из-под контроля! Выдувает мыльные пузыри! Они кусаются!!! Спасите!!!» Пахнет гарью и паникой.
— Ну что, — сказал Гарольд, поглаживая живот, который настойчиво напоминал о себе урчанием. — Кто куда?
Брунхильда уже схватила второй конверт:
— Мне всё равно, где драться и жрать. Но тут написано «пироги». Я — туда.
Лилоэль вздохнула и потянулась к третьему:
— Орган, значит... Техника сходит с ума. Кто ж ещё, если не я? А этот, — она кивнула на Гарольда, — пусть идёт к графу. Всё равно он только и умеет, что лясы точить и в доспехах греметь.
Гарольд хотел обидеться, но понял, что эльфийка, в общем-то, права. Он взял первый конверт, расправил плечи (насколько это позволили заржавевшие сочленения) и торжественно произнёс:
— Что ж, друзья мои по несчастью! Судьба разводит нас в разные стороны! Но помните: где бы вы ни были и что бы с вами ни случилось, знайте — я, сэр Гарольд фон Крякен, всегда...
— Да иди уже, — перебила его Брунхильда, откусывая от воблы. — Встретимся вечером здесь. Расскажем, кто чего наворотил.
И компания распалась. Каждый направился к своей двери, к своей судьбе и к своим приключениям. А в трактире всё так же орали, играли в кости и ели пирожки.
Часть вторая. Сэр Гарольд: Выход в свет и встреча с конём
Ну вот, выбор сделан, и судьба рыцаря, которая, как известно, любит храбрых и не очень умных, повлекла его к новым свершениям. Сэр Гарольд фон Крякен, ощутив, что его рыцарская честь (а также пустой, как барабан, кошелёк и урчащее, словно голодный медведь весной, брюхо) требуют немедленных действий, с грохотом встаёт из-за стола. Часть ржавчины с его нагрудника осыпается прямо в кружку Лилоэль, но та настолько увлечена клапаном, который она пытается собрать неправильной стороной, что даже не замечает, что её эль теперь с железными добавками.
Выход в свет
Гарольд хватает конверт с гербом фон Шницеля (огурец, пронзённый вилкой, всё так же жизнерадостно взирает на него) и, чеканя шаг, направляется к выходу из «Пьяной Медузы». Чеканит он шаг настолько громко и старательно, что половина посетителей оборачивается, думая, что начался пожар или, на худой конец, пришли стражники собирать налог на веселье.
Дверь трактира — это отдельное испытание. Она сделана из дуба, которому, судя по годовым кольцам, было лет двести, когда его спилили. И с тех пор дверь только набиралась сил и злобы. Судя по тому, с каким трудом она открывается, снаружи её подпёрли бочкой с сельдью. Гарольд упирается плечом, кряхтит, пыхтит, матерится сквозь зубы, упирается снова, бодает дверь ржавым шлемом... Наконец, дверь с визгом, который можно было бы использовать для сигнализации, приоткрывается ровно настолько, чтобы пропустить его наружу. И то, ему приходится выходить боком, чтобы не застрять нагрудником.
Гарольд вываливается на улицу и делает глубокий вдох. И тут же жалеет об этом.
Город Порто-Фуфель встречает его букетом ароматов, который мог бы сразить наповал даже самого стойкого гнома-химика. Базовые ноты: жжёный уголь (промышленность, как-никак), дохлая рыба (портовый город, куда без этого) и духи «Ночная фиалка» в такой чудовищной концентрации, что слезятся глаза даже у тех, кто вообще не собирался плакать. К этому букету примешиваются нотки прелой капусты, конского навоза и чего-то ещё, сладковато-приторного, что очень хочется назвать просто «помойка».
Улица, на которую он вывалился, называется Мерзлых Котов. Название говорит само за себя — даже коты, живущие в этом городе, предпочитают обходить её стороной, зажимая носы лапами.
Особняк графа фон Шницеля, как указано в конверте, находится на Холме Чайных Ложечек — самом фешенебельном районе города. Там живут те, кто может позволить себе дышать воздухом без примеси серы и рыбы. Туда ведёт узкая извилистая лестница, вырубленная прямо в скале, на которую, словно ласточкины гнёзда, налеплены особняки богачей.
Сэр Гарольд фон Крякен, будучи существом практичным (а в некоторых кругах это слово считается синонимом слова «ленивый»), решает совместить приятное с полезным: сначала найти своего верного, но крайне своенравного коня Брыкуна, а уже потом, восседая на нём, с ветерком домчать до холма. Заодно, думает он, можно по пути и какой-нибудь подвиг совершить. Например, спасти кошку. Или не дать задавить ребёнка. Или просто красиво проехать под балконом какой-нибудь дамы. В общем, гениальный план, если не учитывать, что Брыкун обычно «чувствует город» примерно так же, как чувствует себя селёдка в бочке, полной голодных котов.
В поисках боевого товарища
Гарольд огибает «Пьяную Медузу» сбоку, где, по его расчётам, должна стоять та самая легендарная бочка с сельдью. И действительно, бочка на месте. Сельдь, судя по запаху, который стал лишь чуточку сильнее, тоже внутри. А вот Брыкуна нет. Зато есть свежие следы копыт, ведущие в переулок, где расположен «Банк взаимопомощи "Сундук дяди Пузана"». А также, что характерно, следы укусов на самой бочке. Брыкун, видимо, решил, что сельдь — это неплохая закуска перед основным блюдом.
Гарольд вздыхает так глубоко и обречённо, что у проходящей мимо торговки с тележкой скисает молоко. Брыкун — это не просто конь, это конь с характером. С характером престарелого актёра, который считает, что публика недостойна его таланта. Он мог пойти искать приключения на свою четырёхкопытную задницу. Или, что гораздо вероятнее, пошёл на рынок, где торгуют морковью. Потому что морковь — это святое.
Наш доблестный рыцарь, тяжко вздыхая и проклиная свою лошадиную долю, направляется по следам. Следы приводят его на Центральный Рыночный Пустырь. Рынок, если верить городским хроникам, сгорел три года назад. Сгорел он очень живописно, с фейерверком из взорвавшихся бочек с соленьями. Но портофуфельцы — народ упёртый. Они просто смели пепел и продолжили торговать прямо на пепелище. Так что пустырь этот — самое оживлённое место в городе.
И тут, посреди этого самого пустыря, на груде обгоревших досок, которые когда-то были чьим-то прилавком, Гарольд видит картину, достойную кисти безумного художника, который перед этим накурился какой-то особенно дурманящей травы.
Посреди пустыря, гордо и неподвижно, как памятник самому себе, стоит Брыкун. Но стоит он не просто так. На нём восседает гном. Не простой гном, а гном в котелке и с моноклем. Гном в деловом костюме, с тросточкой. И этот гном изо всех сил пытается пришпорить коня, чтобы тот сдвинулся с места. Он дрыгает ногами, он тычет тросточкой в бока, он, кажется, даже пытается уговаривать Брыкуна на древнем гномьем языке, судя по отрывистым гортанным звукам. Брыкун стоит как статуя, застывшая в вечности. Он только косит глазом на гнома сверху вниз с выражением такого глубочайшего презрения, что его можно было бы резать ножом и намазывать на хлеб.
Рядом с этой композицией крутится тощий, как жердь, тип с блокнотом и заточенным карандашом. Местный оценщик скота и по совместительству зевака.
— Почтеннейший! — кричит оценщик гному, делая пометки в блокноте. — Это же чистокровный северный боевой осел-конь! Вы посмотрите на эту мощь крупa! На эту стать! На это выражение морды! Это же не лошадь, это произведение искусства! Он стоит целое состояние! Я бы сказал, не меньше трёхсот золотых!
— Он стоит как вкопанный! — огрызается гном, поправляя сползший от усердия монокль. — Я его уже десять минут пытаюсь сдвинуть с места! Он меня игнорирует! Я ему и пряник совал — он на него даже не посмотрел! Я ему стращал, что в упряжку поставлю! Он только ухом повёл! Это не конь, это ходячее оскорбление!
Брыкун в ответ на это заявление демонстративно закрывает глаза и, кажется, начинает дремать. Из его ноздрей вылетает тихое, умиротворённое фырканье.
Вызов, от которого не уйти
Гарольд уже открыл рот, чтобы произнести магическое слово, которое всегда действует на Брыкуна безотказно — «сахар», как вдруг гном в котелке, потеряв терпение, спрыгивает с коня. Спрыгивает он с неожиданной для его комплекции ловкостью — видно, что гном не только в конторах сидит, но и спортом когда-то занимался. Он поправляет на носу монокль, отряхивает пиджак, и в его глазах загорается такой азартный огонёк, какой бывает только у заядлых игроков, когда на кону последняя рубашка.
— Стоять! — визгливо кричит гном, тыча пальцем в ржавый нагрудник Гарольда. Палец у него толстый, с массивным золотым перстнем. — Я, Бальтазар Кнопке-Циркуль, потомственный горный инженер, член гильдии оценщиков, почётный член общества любителей паровых машин и просто гражданин, вызываю тебя, ржавое недоразумение в доспехах, на законный поединок! Поединок за право владения этим копытным чудовищем, которое, судя по всему, считает себя пупом земли!
Гарольд опешил настолько, что даже перестал ковырять в зубах. Мало того, что его назвали «ржавым недоразумением» (что, в общем-то, было обидной, но правдой), так ещё и какой-то гном в котелке, похожий на бухгалтера, который просто перепутал контору с ипподромом, смеет бросать ему, рыцарю, вызов? Это же рыцарю только в радость! Это же законный способ и честь потешить, и, если повезёт, имущество приумножить! Но где-то в глубине души, в том самом тёмном уголке, где живут сомнения и кредиторы, заскребло подозрение: обычно гномы так себя не ведут. Если гном в котелке так нагло лезет на рожон, значит за его спиной стоит что-то серьёзное. Или кто-то серьёзный.
Брыкун, услышав слово «поединок», открыл один глаз и с неподдельным интересом уставился на происходящее. Оценщик скота мгновенно отбежал на безопасное расстояние и достал из кармана мешочек с воблой — видимо, готовился к долгому и увлекательному зрелищу.
Бальтазар тем временем снял свой котелок, бережно, как ребёнка, достал оттуда пару замшевых перчаток, не спеша надел их, поправил каждую складочку и щёлкнул пальцами. Щелчок получился негромкий, но эффект произвёл сногсшибательный. Из-за груды обгоревших досок, словно черти из табакерки, вышли двое мрачных типов в кожаных фартуках, с гаечными ключами наперевес. Вид у них был такой, будто они только что вылезли из преисподней, где вместо углей — паровые котлы. А сам гном расстегнул жилетку, и Гарольд увидел на его поясе нечто, от чего у него глаза полезли на лоб. Не обычный гномий топорик, не молот, а нечто странное: небольшой, отполированный до блеска медный баллончик с манометром, от которого отходила трубка, уходящая куда-то под мышку гнома, в специальный крепёж.
— Правила простые, — осклабился Бальтазар, и его улыбка не предвещала ничего хорошего. — Бой до первого касания. Но касания не простого. Видишь эту трубку? — он похлопал себя по боку, и баллончик согласно звякнул. — Это, мой ржавый друг, прототип, гордость гильдии инженеров! «Пневматический Кулак Возмездия», модель первая, экспериментальная! Одно моё нажатие — и сжатый воздух с силой десяти лошадиных сил выбрасывает этот кулак вперёд! И ты, со всеми своими доспехами и самомнением, улетишь вон до той виселицы на холме. Если, конечно, не увернёшься. А увернуться от него, заметь, почти невозможно. Ну что, рыцарь, не передумал? Можешь просто отдать коня по-хорошему. Скажем, за символическую плату в один медяк.
Толпа зевак, которая моментально собралась из ниоткуда (в Порто-Фуфеле это обычное дело: как только запахнет бесплатным зрелищем, народ вылезает из всех щелей, как тараканы), загудела в предвкушении. Кто-то даже начал принимать ставки. Букмекер, вертлявый тип в кепке, уже размахивал грифельной доской, выкрикивая коэффициенты: «На рыцаря ставки два к одному! На гнома с кулаком — один к трём! На то, что конь убежит до начала боя — пять к одному!»
Сахар против парового кулака
Гарольд, недолго думая (потому что долго думать он вообще не любил, это утомляло), делает глубокий вдох. Вдох в этом районе, надо сказать, занятие рискованное, можно надышаться чем-нибудь не тем и потом долго кашлять. Но рыцарь набирает полную грудь воздуха, который на треть состоит из смога, и рявкает во всю мощь своих не самых здоровых, но громких лёгких:
— САХАР!
Эффект превзошёл все самые смелые ожидания.
Брыкун, который до этого момента с успехом изображал бронзовую статую самого себя, посвящённую лошадиной лени, мгновенно трансформировался. Трансформация была стремительной и пугающей. Его уши, до этого безвольно обвисшие, встали торчком, как два локатора, нацеленных на источник звука. Глаза, в которых ещё минуту назад теплилась только глубокая, космическая тоска, налились безумным, голодным блеском. Ноздри, похожие на два небольших вулкана, расширились до невероятных размеров, жадно втягивая воздух и пытаясь уловить в этой вони призрак сладкого.
Он вспомнил всё. Все те редкие, но прекрасные мгновения своего существования, когда хозяин (или кто-то другой, неважно) совал ему в зубы заветный, хрустящий, тающий во рту кусочек рафинада.
И тут конь совершил движение, которое не предусмотрела бы ни одна школа верховой езды, ни одна книга по дрессировке, ни один учебник по анатомии лошади. Это был танец, это была стихия, это было нечто неописуемое. Он одновременно лягнул обеими задними ногами, высекая искры из булыжников, развернулся на передних, словно волчок, и добавил передними копытами, целясь с ювелирной точностью прямо в блестящий медный баллон на поясе гнома Бальтазара.
Удар копыта пришёлся в самое яблочко. В медный бок «Пневматического Кулака Возмездия» с таким звоном, что у зевак заложило уши.
Механизм, детище гномьей инженерной мысли, рассчитанный на аккуратное нажатие рычажка, а не на прямое попадание тяжёлого копыта разъярённого коня, среагировал мгновенно. И совершенно непредсказуемо. Сработал инстинкт самосохранения, встроенный в каждую гайку. Предохранительный клапан, который Бальтазар, видимо, второпях не докрутил сегодня утром, с оглушительным визгом открылся, и струя сжатого пара под чудовищным давлением рванула наружу. Но рванула она не куда-нибудь, а по пути наименьшего сопротивления — прямо в хитросплетение шлангов и сочленений механизма, примотанного к руке гнома.
Кулак, прикреплённый к перчатке, дёрнулся с такой нечеловеческой силой, что Бальтазара развернуло вокруг своей оси, как заводную игрушку. Он завертелся волчком, издавая при этом испуганные возгласы, похожие на писк резиновой игрушки.
Раз! — кулак, описав в воздухе идеальную дугу, встретился с челюстью первого верзилы в кожаном фартуке. Верзила даже не успел понять, что произошло. Он просто сложился пополам, как перочинный ножик, и рухнул лицом прямо в груду ещё горячих углей.
Два! — обратным движением, пока Бальтазар продолжал своё бешеное вращение, кулак с хрустом врезался во второго верзилу, отправив его в красивый, почти балетный полёт. Верзила пролетел метра три и приземлился прямо в лоток с подгоревшими колбасками у ближайшей торговки, подняв тучу сажи и искр.
И наконец, кульминация! Апофеоз! Механизм, исчерпав запас пара, с финальным, почти печальным «ПШ-Ш-Ш-Ш!» сложился сам в себя. И сложился он аккурат в тот роковой миг, когда голова Бальтазара, всё ещё вращающегося, но уже замедляющего ход, оказалась на линии удара. Собственный кулак, потерявший управление, но сохранивший инерцию вращения, со всей дури, на которую был способен, въехал гному прямо в лоб, чуть выше монокля.
Бальтазар Кнопке-Циркуль, потомственный горный инженер, член гильгии оценщиков и просто неудачливый любитель лошадей, закатил глаза, издал нечленораздельный звук «Ы-ы-ы-ы-ы-ы» и медленно, величественно, как подкошенный дуб, осел на землю. Из его рта вырвалось облачко пыли. Котелок, сорвавшись с головы, жалобно звякнул, прокатился по булыжникам и замер у ног оценщика скота.
На пустыре воцарилась мёртвая тишина. Только из остатков механизма на руке поверженного гнома тоненькой струйкой, как последний вздох, выходил пар, да оценщик скота, выронив воблу, истово крестился сразу тремя разными богами, которым поклонялся (на всякий пожарный, вдруг один не поможет).
Сэр Гарольд фон Крякен, не веря своим глазам, осторожно, словно боясь спугнуть удачу, подошёл к распростёртому телу Бальтазара. Он наклонился, стараясь не дышать (от гнома разило перегаром и машинным маслом), и для очистки совести слегка коснулся его плеча кончиком своего ржавого меча.
— Победа, кажется, за мной, — торжественно, насколько позволял сиплый от крика голос, произнёс он. — Удачи в следующих начинаниях, уважаемый. И советую впредь чаще проверять предохранительные клапаны. Здоровье дороже.
Гном что-то промычал в ответ — то ли согласие, то ли проклятие — но глаз не открыл. Он был в глубоком нокауте, в стране грёз, где, возможно, ему снились мирно пасущиеся на лугу лошади, которых не нужно было ни у кого отбивать.
Гарольд расправил плечи, поправил перевязь и направился к Брыкуну. Конь стоял на том же месте, но теперь с философским, почти просветлённым выражением морды. Будто он только что постиг дзен и теперь наблюдает за суетой мира с высоты своего лошадиного величия. Гарольд запустил руку глубоко в карман своих штанов, порылся там и извлёк заветный, засаленный, покрытый катышками пыли кусочек сахара. Он хранил его там ещё с прошлого года. Для особого случая. Или от моли. Какая разница.
Конь аккуратно, почти нежно, словно боясь поранить дарителя, взял угощение с протянутой ладони своими мягкими, бархатистыми губами. Раздался громкий, сочный хрумк. Брыкун зажмурился от удовольствия. И впервые за последние полгода, проведённые в этом безумном городе, издал не презрительное фырканье и не угрожающее ржание, а довольное, почти кошачье урчание, которое вибрацией прошло по всему его крупному телу.
Гарольд ловко, насколько позволяли его заскорузлые доспехи, вскочил в седло. Брыкун довольно тряхнул гривой, сбрасывая с себя остатки безразличия. Они были снова вместе. Рыцарь и его капризный, своенравный, невыносимый, но верный конь. Пусть даже верность эта измерялась исключительно в сахарных кубиках.
Толпа зевак, осознав, что зрелище закончилось и крови не будет, разразилась жидкими, неуверенными аплодисментами. Кто-то даже кинул вслед удаляющемуся всаднику подвядший цветок капусты. Брыкун проводил этот жест презрительным взглядом через плечо.
Дорога на Холм Чайных Ложечек
Гарольд направляет Брыкуна в сторону лестницы, что ведёт в аристократический район. Подковы коня звонко и ритмично цокают по старому булыжнику, высекая мелкие искры в сгущающихся сумерках. Дорога идёт в гору, постепенно меняя свой характер. Внизу, у подножия холма, ещё кипит жизнь: лавки старьёвщиков, где можно купить собственное прошлое за пару медяков, мастерские гномов-часовщиков, из окон которых доносится тиканье тысяч механизмов, и, конечно же, одно подозрительное заведение с яркой, кричащей вывеской: «Салон магии и парикмахерская "Стрижка под горшок и снятие порчи"».
Внезапно Брыкун останавливается как вкопанный прямо перед входом в этот самый салон. Останавливается так резко, что Гарольд, не ожидавший подвоха, клюёт носом, чуть не вылетев из седла. Из дверей салона, словно пробка из бутылки шампанского, вылетает перепуганный насмерть эльф. На голове у эльфа — бигуди. Самые настоящие, медные, накрученные на длинные эльфийские волосы. За ним, с криком, от которого стынет кровь, выбегает разъярённая женщина необъятных размеров. В одной руке она сжимает ножницы, в другой — половник. Глаза её горят праведным гневом.
— Он обещал снять порчу с моей свекрови! — орёт женщина так, что у прохожих закладывает уши. — За три золотых! Три! А вместо этого моя свекровь, царствие ей небесное, пока жива, начала квакать, как лягушка, и пускать мыльные пузыри! Я теперь её из чулана выпустить боюсь! Она весь дом мыльной пеной залила!
— Мадам, мадам, умоляю! — вопит эльф, ловко уворачиваясь от ножниц и прячась за мощный круп Брыкуна. — Это был временный побочный эффект! Совершенно нормальная реакция организма на выведение тёмной энергии! Кваканье пройдёт, как только луна войдёт в созвездие Козерога и встанет под правильным углом к Сатурну! Я гарантирую!
Брыкун косится на Гарольда своим огромным, выразительным глазом. Во взгляде читается всё: «Ну и денёк сегодня, хозяин. Сначала этот псих с паровым кулаком, теперь вот эльф в бигудях и бабка-квакушка. И это только начало, я чувствую».
Гарольд понимает, что до особняка ещё топать и топать, лестница длинная, а вокруг творится такое, что хоть стой, хоть падай. И тут, сквозь шум и крики, до его обострённого рыцарским голодом носа доносится божественный, сводящий с ума, умопомрачительный запах. Запах свежих, только что испечённых, румяных, маслянистых блинов. Запах доносится сверху, с холма, с самой его вершины. Блины пахнут так аппетитно, так навязчиво, что даже Брыкун, который, вообще-то, предпочитает сено и морковку, начинает нервно перебирать копытами и облизываться.
Продолжение скоро.