Вроде бы человеческая жизнь и не такая короткая, но мы помним и плохие дела и хорошие. А вот само время – это что-то такое, его ни потрогать, не увидеть, не вернуть невозможно.
Сейчас он - Александр Иванович. Солидный, с усталой спиной и очками для чтения. Но стоит закрыть глаза, как куда-то исчезает гул города, шуршание шин за окном, и остается другое.
Остается только то, что память выхватила своим неверным, но цепким светом. Он помнит это не как последовательную историю, а как вспышки. Как фотографии в старом альбоме, которые смотрит не он, а кто-то другой внутри него, тот самый вихрастый Санька.
Первая вспышка - горькая и сухая. В доме пахнет травами и еще чем-то тяжелым, незнакомым. Дед Егор, по линии отца, лежит на высокой кровати, такой белый и чужой, что Саньке страшно подойти. Раньше дед пах табаком и железом, а теперь не пахнет ничем.
Бабушка Евдокия, мать отца, стоит у окна. Он видит морщинистые руки бабушки, она думает, что её не видно, но Санька видит всё. Он еще маленький, не понимает, что происходит, но ему очень жаль бабушку. Она вытирает слезы краем платка, быстро-быстро, будто ворует их у самой себя. Саньке хочется плакать, но непонятно почему, то ли от страха, то ли от этой тайной бабушкиной слабости, которую показывать нельзя.
А потом было кладбище. Глина под ногами, липкая и тяжелая, пристает к сапогам. Запах сырой земли и увядших цветов. Санька смотрит не в яму, а на руки взрослых, которые держат веревки, опуская гроб. Руки напряжены, жилы на них вздулись. Кто-то всхлипывает. Санька стоит тихо, как мышь, потому что так велели. А что потом…уже нет зацепки и память подводит.
И вдруг, словно кто-то щелкнул выключателем. Вот еще проблеск, яркий, как блик солнечного зайчика. Темнота исчезает, и накатывает другое.
Лето. Полынь. Господи, этот запах! Горький, густой, нагретый солнцем так, что воздух над пыльной дорогой дрожит. Санька бежит босиком по тропинке, и пятки обжигает горячая земля. А впереди у калитки, стоит мама.
- Мама, мама, смотри, - кричит Санька и показывает маленького котенка, которого нашел возле дороги, - это Рыжик, видишь какой он рыжий… Мам, пусть живет у нас, вырастет и мышей будет ловить, - проговорил подбегая к матери он.
Она смеется, приложив ладонь козырьком ко лбу, смотрит на него. Ветер треплет ее ситцевую юбку, и она такая молодая, красивая, что у Саньки захватывает дух. Он бежит прямо в этот свет, в этот смех, в запах ее волос, пахнущих печью и мятой.
А вот и другой дед Матвей, отец матери. Не тот, что лежал на кровати, а этот - живой, шумный, крепкий, как старый дуб. Утро. В доме вкусно пахнет домашним хлебом и парным молоком.
- Ну что, Санька, идем Орлика запрягать, - говорил он внуку.
Дед Матвей надевает хомут на лошадь и заводит ее в оглобли телеги. А Санька, чтобы показать, что он уже большой, пытается надеть уздечку. А Орлик поворачивает свою голову, смотрит на него умными глазами и вдруг фыркает прямо в лицо, Санька аж подпрыгнул от неожиданности… Дед смеется, и Санька вместе с ним.
А вот дед Матвей машет топором у поленницы - раз, два! Чурки разлетаются с сухим треском, брызгая щепой.
- Санька! Подбирай! - рычит дед Матвей, но глаза у него хитрые, веселые.
И Санька таскает в баню, а потом в предбанник тяжелые, пахнущие свежей древесиной поленья. Они колются, цепляются за рубаху, но он - помощник. Он нужен. Он уже большой.
А потом баня. Жарко до мурашек, до того, что воздух кажется густым, влажным и жарким. Дед Матвей парит внука веником, хлестко, умело, приговаривая:
- На здоровье, расти большим и крепким, с легким паром…
А Санька сидит на верхнем полке, втягивая голову в плечи, и ждет, когда можно будет вылететь на улицу и немного остыть.
Память выхватывает сенокос. Он слышит свист косы по разнотравью и видит оставленные валки отцом и дедом, которые прошли только что с косами, их мокрые рубахи от пота. Саньке кажется, что косить легко, все у них получается ловко.
- Пап, дай я попробую, - просил Санька.
Отец давал ему в руки косу, и он первым дело с размаха загоняет ее под зеленый ковер дерна. Смотрит виновато на отца.
- Ладно, сын, научишься еще, - говорит отец и забирает косу, - давай-ка сломаешь еще, – смеется и дальше продолжает свою работу.
А вот ночная рыбалка. Костер на берегу, который кажется маленьким оранжевым чудом посреди огромной черноты. Дед Матвей сидит на перевернутой лодке, попыхивает папиросой, и огонь выхватывает из темноты его морщинистое лицо. Удочки воткнуты в берег, поплавки чуть видные на темной воде.
- Тихо, Санька, - шепчет дед. - Сома не распугай.
Санька и сам замирает. Таинственные тени, кружащиеся за границей света. Смотрит на угли, как они живут своей жизнью, то вспыхнут, то погаснут. Вкус печеной картошки, обжигающей пальцы, наваристый чай с дымком и звездное небо, такое близкое, что, кажется, можно зачерпнуть его рукой. И дед Матвей рядом. Настоящий. Крепкий. Который будет всегда.
Зима наступила неожиданно, утром проснулся Санька, выглянул в окно, а там все белым-бело. Крупные кристаллы инея серебрятся на ветках деревьев, глаза щурятся от белого и чистого снега.
Но на всю жизнь запомнился случай... Зима в том году выдалась злая. Мороз пробирал до костей, а ветер, казалось, дул сразу со всех сторон, норовя сбить с ног. Степан Кузьмич, сторож на лодочной станции, сидел в своей каморке, прислушиваясь, как воет печная труба. Печка гудела ровно, но дрова приходилось подкидывать каждые полчаса, старое железо не держало тепло.
В дверь кто-то постучал. Не сильно, но настойчиво. Степан кряхтя поднялся, отодвинул тяжелый засов. На пороге стоял мальчишка. Лет десяти, в огромных валенках и отцовской ушанке, из-под которой торчал красный от холода нос.
- Дядь Степан, - выдохнул он облачко пара. - Там это… Димка под лед провалился. На старой протоке.
Сердце у сторожа бухнуло вниз и застряло где-то. Он рванул с гвоздя свой тулуп, нахлобучил шапку.
- Один он там? - крикнул он уже на ходу, хватая длинный шест с железным наконечником, что стоял у крыльца.
- Я за вами побежал сразу, а Санька с ним остался, ремни связал, - мальчишка бежал рядом, проваливаясь в сугробы.
Старая протока была близко. Лед там всегда был ненадежным из-за подводных ключей, пацанам сто раз говорили: не соваться. Но где там…
Когда выбежали на берег, Степан увидел Саньку, тот лежал на животе, вцепившись в ремень, который уходил в черную полынью. Там, в ледяной каше, отчаянно барахтался Димка. Руки его уже, видно, задубели, хватался он плохо, срывался.
- Саня, отползай! - заорал Степан, падая на лед и распределяя вес тела. - Сейчас шест дам парню!
Лед под ним противно затрещал. Степан полз, раздвигая снег грудью, чувствуя, как холод пробирается под тулуп. Шест он толкал перед собой.
- Держись, парень! Цепляйся!
Мальчишка в полынье, кажется, уже не слышал. Глаза его были широко открыты от ужаса, губы посинели. Но руки сами, на каком-то зверином рефлексе, вцепились в поданный шест.
- Упрись! - крикнул Степан Саньке. - Тяни!
Санька, не вставая, пополз назад, упираясь валенками в лед. Степан, держась за шест одной рукой, второй пытался подтянуть Димку за шиворот. Лед крошился, осыпался в воду.
Наконец, отчаянным рывком, Степан выдернул мальчишку на лед. Тот был тяжелым, мокрым, как мешок с солью. Секунды нельзя было терять.
- Вставай! Бегом! - Степан подхватил Димку под мышки и потащил к берегу, не давая ему остановиться. - Саня, бери его с другой стороны! Живо в сторожку!
В сторожке было жарко натоплено. Они ввалились все вместе, обдав печку снегом и холодом. Димка трясся так, что стучали зубы, кожа его была белого цвета. Степан, не говоря ни слова, начал стаскивать с него ледяную куртку, валенки, которые примерзли к ногам.
- Саня, раздувай самовар! Живее! - скомандовал он, накидывая на Димку свой тулуп и начиная растирать его руки жесткой шерстяной тряпкой.
- Молчи! - рявкнул он, когда мальчишка попытался что-то сказать. - Молчи. Сейчас чай с малиной будешь пить. И без глупостей.
Димка только всхлипывал, крупная дрожь постепенно сменялась мелкой, болезненной.
Позже, когда Димку укутали во все сухое, что нашлось в сторожке, и влили в него две кружки обжигающего чая с малиновым вареньем, которое стояло на окошке у сторожа. Степан закурил папиросу у печки, глядя на притихших пацанов.
- Спасибо, дядь Степан, - прошептал Санька. - А то бы Димка…
- Ладно, - перебил Степан, пуская дым в печную заслонку. - Ты молодец. Ремни догадался связать, не побежал следом. Это правильно. А ты, - он строго посмотрел на Димку, — заруби на носу: лед в апреле - смерть. Понял?
Димка кивнул, все еще пряча взгляд.
- А родителям я сам скажу, - добавил Степан, и в его голосе уже не было строгости, только усталость. - Не бойся... Заругают, конечно, но это дело житейское. Главное - жив.
За окном по-прежнему выл ветер, наметая сугробы. Но в сторожке было тихо и тепло. Потрескивали дрова в печке, посапывал носом отогревшийся Димка, а Степан Кузьмич думал:
- Завтра надо будет сходить к той проклятой протоке и вбить там кол с предупреждением. Хотя, кто их, этих пацанов знает, разве колами остановишь. Только если свой страх и чужой горький опыт. А сегодня, кажется, они этот опыт получили сполна.
Александр Иванович открывает глаза. За окном - шум дождя и огни большого города. Нет ни деда Матвея, ни Степана Кузьмича, ни полыни, ни реки. Но есть то тепло, которое те воспоминания оставили где-то глубоко в груди. Он улыбается. Здорово, Санька, что у тебя было такое детство.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».