первая часть
Фёдор уже вернулся с работы и ужинал на кухне жареной картошкой: по дому разносился аппетитный запах, и Катя вдруг ясно почувствовала, как голодна.
– Привет, дочь, – кивнул отец, не отрываясь от тарелки.
– Явилась, наконец, – сухо отметила Анна. – Раздевайся. И чтобы вещи в коридоре не валялись – вешай аккуратно.
Как будто Катя когда‑то делала иначе: с детства её приучили к строгой дисциплине. Девочка послушно повесила куртку на крючок, пошла в ванную умыться и помыть руки. Уже сквозь шум воды до неё донёсся визгливый крик мачехи:
– Это что такое?
Катя сразу всё поняла: Анна увидела порванный рукав.
– Я зашью, я всё сама зашью, – поспешно выкрикнула девочка, выбегая из ванной.
– Ах ты, тварь неблагодарная! – взорвалась Анна. – Совсем вещи не бережёшь! Ты же знаешь, что у нас нет лишних денег! Сколько уходит на лечение, ты вообще понимаешь?
– Знаю, конечно, знаю, – пробормотала Катя. – Я сама зашью рукав, буду так ходить.
– А чтобы соседи потом языками чесали, что мы тебя обижаем? – сверкнула глазами Анна. – И так разговоры идут. Что ты им там про нас рассказываешь, а? Своим никчёмным дружкам жалуешься?
– Я не… я не… – запнулась Катя, чувствуя, как от страха путаются слова. При виде разъярённой мачехи язык будто деревенел, ей хотелось только одного – провалиться сквозь землю, оказаться где‑нибудь очень далеко.
– А, всё понятно! – не унималась Анна. – Ты нарочно меня из себя выводишь, да? Признавайся! Почему у нас всё так, а не наоборот? Почему такая, как ты, вредная, неблагодарная девчонка, бегает по улице, рвёт вещи, позорит семью, а моя доченька, моя милая Миланочка родилась вот такой?
При подобных словах Катю всегда накрывало тяжёлой волной смешанных чувств. Страх – от мысли, что Анна завидует её здоровью и может однажды зайти слишком далеко. Вину – даже если разумом она понимала, что не причастна к болезни сестры. И, главное, острую неприязнь к самой Милане.
«Если бы она не родилась, – мелькало в голове, – всё было бы иначе: спокойно, счастливо, размеренно». Мир не вертелся бы вокруг странной молчаливой девочки, и Кате тоже достались бы любовь и внимание взрослых. Её бы водили на море, покупали красивые платья, играли с ней и разговаривали как с единственной дочерью.
Из кухни в спальню прошёл отец. Он даже не взглянул на перепуганную Катю, стоявшую посреди коридора под градом обидных слов. И всё это – из‑за порванного рукава, хотя даже одиннадцатилетняя девочка прекрасно понимала: дело не в куртке, это лишь повод, а корни Анниной злости куда глубже.
«Почему он опять не защитил меня?» – пронеслось у неё в голове. Почему просто прошёл мимо, словно ничего не слышит? Кате отчаянно хотелось его поддержки – хотя бы одного слова, хотя бы сочувствующего взгляда.
Но у Фёдора уже не оставалось ни сил, ни терпения. Он много работал, тянул хозяйство, искал деньги на лечение младшей дочери. Принять болезнь Миланы ему было мучительно тяжело, а Анна бесконечно жаловалась и на Катю, и на жизнь. На душевные разговоры со старшей дочерью ни морального, ни физического ресурса не оставалось.
«Анна лучше знает, как детей воспитывать, – убеждал он себя. – Своих младших вырастила – и с Катей справится».
…Иван, слушая неспешный рассказ Фёдора, время от времени поглядывал на Катю. Худенькая, настороженная, с застывшим страхом в глазах – он слишком хорошо узнавал в ней самого себя в детстве и понимал, к чему может привести такое отношение. Ему было искренне жаль и мужчину, и его жену: ребёнок вроде Миланы – тяжёлое испытание для любой семьи. И всё же многое ему хотелось сказать человеку, который сейчас сидел перед ним и покачивал на коленях младшую дочь.
Катя, словно почувствовав негласную поддержку егеря, впервые с момента появления в избушке подняла на него глаза и заговорила:
– Она вчера меня ремнём била… – тихо выдохнула девочка.
В этих словах было столько боли и страха, что Ивану даже не нужны были подробности, чтобы представить, через что она проходит.
– За что? – спросил он.
– За куртку, – ответила Катя. – За то, что её нельзя спасти, нужно новую покупать, а Милане… Милане нужен какой‑то тренажёр.
– Да вы не думайте, она её сильно‑то не бьёт, – поспешно вмешался Фёдор.
– Так, для острастки, – пробормотал Фёдор. – Чтобы хоть немного боялась и слушалась, а то совсем от рук отбивается.
– Это неважно, – серьёзно сказал Иван. – Неважно, слегка или сильно.
Он слишком хорошо помнил жгучие слёзы обиды от подобных, «небольших» наказаний. У него самого была мачеха: она души не чаяла в младшей сестрёнке Ивана, Ниночке с огромными голубыми глазами, а его, нескладного мальчишку, явно терпеть не могла. Иван уже тогда понимал: случись с ним беда, мачеха лишь вздохнула бы с облегчением.
Мальчишка нарочно рисковал: плыл через глубокие незнакомые реки с быстрым течением, забирался далеко в лес, лазал по крутым оврагам и высоким деревьям. Среди деревенских ребят он прослыл отчаянным храбрецом и заслужил уважение, но в глубине души просто пытался убежать от боли.
Сейчас, глядя на Катю, Иван видел те же тени в глазах. В девочке было столько скрытой боли, что он не выдержал и неловко погладил её по голове. Обычно он не умел проявлять чувства, не знал, как обращаться с детьми, но сейчас чувствовал: Кате нужна хоть какая‑то опора.
Девочка благодарно взглянула на егеря и даже робко улыбнулась.
– Она выгнала меня из комнаты, велела убираться с глаз долой, – тихо сказала Катя. – Я ушла. А потом…
Фёдор подхватил рассказ:
– Потом, спустя какое‑то время, Анна попросила меня забрать Милану с улицы. – Он тяжело вздохнул. – Я накинул куртку и вышел. Она должна была быть на горке, она вообще оттуда никогда сама не уходит… Но её там не было.
Он в растерянности смотрел на пустую горку, блестевшую в свете фонаря. Сначала не испугался: мало ли, может, Милана отошла вглубь сада, за баню, присела где‑нибудь в укромном уголке. Хотя это и было странно: обычно, накатавшись, девочка сразу шла домой, вокруг её ничего не интересовало.
У Фёдора даже мелькнула надежда: «А вдруг лечение всё-таки помогает? Вдруг врачи ошиблись? Может, у Миланы просыпается интерес к миру?»
Он быстро обошёл двор. Мороз крепчал, на улице становилось не по себе, но Миланы нигде не было. Тогда мужчина рванул к калитке: та, как всегда, была плотно заперта, так что, по логике, дочь должна находиться внутри участка – до замка ей не дотянуться, да и открыть его она не смогла бы.
«Наверное, уже вернулась домой, пока я тут бегал», – подумал он и поспешил в дом.
На пороге его встретила Анна.
– А Милану почему не привёл? – холодно спросила она.
И Фёдор понял, что происходит что‑то по‑настоящему страшное. Дочери нет ни дома, ни во дворе. Но тогда где она?
Он быстро объяснил жене, что девочку не нашёл.
– Как – не нашёл? – Анна побледнела и осела прямо на старый сундук в коридоре. – Как это – не нашёл?
– Её нигде нет, – выговорил Фёдор. – Весь двор обежал.
Анна в спешке оделась и выскочила на улицу. Крича имя дочери, она заглянула во все уголки, даже в собачью будку. Миланы нигде не было. Фёдор пытался разглядеть на снегу следы, которые помогли бы понять, что случилось, но стоял крепкий мороз, наст был твёрдым, и он не сохранял отпечатков.
Тогда мужчина побежал к соседям: им срочно нужна была помощь. Анна позвонила в местное отделение полиции в соседней деревне – в их посёлке был только участковый, от которого в такой ситуации мало толку.
Катя всё это время сидела у себя в комнате, тихая, как мышь: никто о ней не вспоминал. Она видела из окна, как соседи, закутавшись в шарфы и прихватив фонари, собираются и расходятся по улицам, громко выкрикивая имя Миланы – будто девочка могла им ответить, если даже на голос матери почти никогда не отзывалась.
Катя тем временем сидела у себя в комнате и думала, что для Миланы её имя – всего лишь ещё один звук в череде постороннего шума, который девочка почти не замечает.
Потом приехала полиция. Сквозь запотевшее, подмёрзшее стекло Катя видела мигающий синий‑красный проблесковый маячок, но сирену сотрудники не включали. Странно было и то, что с ними не привезли собаку: казалось, именно пёс мог бы взять след, пока ещё не поздно.
Катя накинула тот самый пуховик с разодранным рукавом и выбежала к воротам. Соседи прочёсывали улицы, полицейские стучали в двери, расспрашивали жителей, собирая крупицы информации. Девочка тяжело вздохнула: так они Милану не найдут, потому что её в деревне нет. И Катя знала это наверняка – ведь именно она сама увела младшую сестру в лес.
Эта мысль пришла ей в голову, когда она рыдала у себя на кровати. Анна только что высекла её ремнём, поясница горела, но физическая боль казалась ничто по сравнению с душевной. Больше всего сейчас Катя мечтала, чтобы отец вошёл к ней, погладил по голове, сказал что‑нибудь тёплое.
От одиночества и ощущения собственной ненужности у неё словно разрывалось сердце. Все бегают вокруг Миланы: младшая получает всё – любовь, заботу, лучшие куски. Катя не голодала, но именно для Миланы ежедневно покупали дорогие фрукты и овощи, ведь её особая диета требовала свежих продуктов круглый год.
И даже сейчас, наказав падчерицу, Анна отправилась на кухню делать для любимой дочери салат с ананасами – только для Миланы, потому что «лишних денег в семье нет». Всё – из‑за Миланы и её странной болезни.
Из коридора донёсся голос отца:
– Как сегодня, Милаша? – спросил он у Анны.
«Милаша…» – с горечью подумала Катя. Когда он в последний раз называл её «Катюшей»? Когда вообще обращался по имени, с теплом?
Она понимала, как сильно устаёт отец, и по‑своему жалела его, но на Милану у него всегда оставались и силы, и время: он делал ей массаж, занимался упражнениями, играл, а на Катю смотрел разве что вскользь, спрашивая про оценки. Даже сейчас, видя, как Анна бьёт девочку, он не зашёл к дочери, не попытался её утешить – просто ушёл на кухню, к жене, поговорить о Миланиных успехах.
«Ах, если бы её не было, жизнь была бы совсем другой…» – с отчаянной ясностью подумала Катя.
Она отлично помнила время до рождения сестры. Тогда отец много с ней занимался: играл, брал на речку, в походы, в гости, катался с ней на лодке и мотоцикле, возил в город на аттракционы и в кафе. Анна тоже была другой – мягче, внимательнее.
Катя резко села на кровати. «Ведь это счастливое время можно вернуть, – мелькнуло у неё. – Нужно только, чтобы Милана исчезла».
Дальше она действовала почти машинально. Бесшумно выскользнула в коридор, быстро оделась. Взрослые сидели на кухне и вполголоса обсуждали события дня.
Через парадную дверь выходить было рискованно – её могли заметить. Катя спустилась в подвал и выбралась наружу через маленькое окошко под потолком, которое обычно никто не закрывал. Морозный воздух больно щипнул щёки и нос. «Холодно… Завтра, наверное, школу отменят», – мелькнуло у неё. Нужно было торопиться, пока взрослые не спохватились и не пошли за Миланой сами.
Во дворе младшая сестра всё так же каталась с горки: забиралась по ступенькам и механически скатывалась вниз, и по лицу невозможно было понять, доставляет ли ей это хоть какое‑то удовольствие. В сгущающихся сумерках эта однообразная картина казалась Кате жуткой: словно перед ней был не ребёнок, а заводной робот.
продолжение