первая часть
Анна всё сильнее раздражалась из‑за Кати: когда падчерица заболела, она без особых колебаний отправила девочку жить к соседке-старушке «за символическую плату», убедив Фёдора, что так они уберегут маленькую Милану от инфекции и это единственно правильный выход. Её злило, как Катя тянется к младшей сестре, постоянно норовит заглянуть к малышке, взять её на руки. За каждую такую попытку новоиспечённая мать резко одёргивала девочку:
– Уйди от неё! Ещё уронишь или поранишь! Ты посмотри, какая ты неуклюжая! Отойди от Милаши!
Катя, обидевшись, уходила к себе в комнату. Анна перестала с ней играть, почти не разговаривала. Даже отец, возвращаясь вечером с работы, лишь на ходу чмокал дочь в щёку и тут же шёл в детскую, к младшей: они с Анной вместе стояли над кроваткой Миланы, улыбались ей, лепетали, будто для них существовал только этот ребёнок.
Милана подрастала, и вскоре стало ясно, что развитие идёт не так, как должно. В положенные сроки девочка не перевернулась, не встала, не попыталась сделать первые шаги. Родители насторожились: у обоих был опыт ухода за детьми – Фёдор вырастил Катю, Анна – целую гурьбу младших братьев и сестёр, – они примерно представляли нормальные сроки развития. Милана, конечно, чему‑то училась, но слишком поздно и медленно.
Больше всего пугало даже не это, а её полное равнодушие к окружающему миру. Девочка не тянулась к ярким игрушкам, не совала всё подряд в рот, почти не пыталась удерживать предметы. Взгляд у неё был безучастный, как будто обращён куда‑то внутрь себя. Анна плакала ночами над спящей дочерью и уговаривала себя, что это просто небольшое отставание, ведь все дети разные. Фёдор цеплялся за ту же надежду.
На Катю в те месяцы почти никто не обращал внимания. Анна с утра до вечера занималась с Миланой, выискивая малейшие признаки улучшения, а Фёдор после работы тоже шёл только к младшей дочке. Старшая чувствовала себя забытым, лишним ребёнком: ей хотелось играть с сестрой, но её прогоняли. Девочка мечтала, чтобы папа хоть иногда подбросил её к потолку, как он делал с Миланой, но тот отмахивался – ему было не до этого.
Анна срывалась на падчерицу по любому поводу: не убрала игрушки, плохо сполоснула тарелку, не вынесла вовремя мусор, слишком громко засмеялась, пока Милана спала. За это Катя получала грубые выговоры, обидные слова, шлепки, а порой и звонкую пощёчину – особенно больно и унизительно. Анну раздражало всё, что было связано с девочкой, даже её внешность. Женщина злилась, что эта «лишняя» девчонка умная, красивая и здоровая, тогда как у родной Миланы явно серьёзные проблемы.
К году трудности Миланы стали заметны не только родителям, но и всем вокруг. Фёдор с Анной оставили Катю у соседей, а сами поехали в столицу к лучшим специалистам, которых рекомендовали врачи из районной поликлиники. Местные медики так и не смогли поставить девочке диагноз и настояли на полном обследовании, весьма недешёвом. В Москве ушли все накопленные деньги – и на анализы, и на проживание.
Вердикт врачей потряс обоих родителей. У Миланы обнаружили редкое врождённое заболевание, при котором нарушен обмен веществ, и из‑за этого страдает головной мозг. Оказалось, и Фёдор, и Анна являются носителями повреждённого гена, и просто не повезло, что он проявился именно у их общей дочери. Лечения от этой болезни пока не существует: можно лишь поддерживать состояние ребёнка симптоматической терапией.
Лекарства для Миланы оказались очень дорогими, при этом давали лишь небольшой эффект: по словам врачей, терапия могла хотя бы не допустить ухудшения и регресса уже имеющихся навыков. Супруги вернулись из столицы домой мрачные и молчаливые. Анна, несколько дней подряд плакала, так осунулась и побледнела, что Катя поначалу её не узнала.
Фёдор, насколько мог, объяснил старшей дочке, какое несчастье обрушилось на их семью. Кате стало по-настоящему жаль сестрёнку: она осторожно попыталась обнять Милану – и в тот же миг получила сильный удар в бок. Девочку отбросило к стене, она больно ударилась плечом. Анна, с перекошенным от ярости лицом, тяжело дыша, буквально прожигала падчерицу взглядом.
– Это ты! – кричала она. – Ты во всём виновата! Ты забрала себе Миланкино здоровье! Себе забрала!
Потом полились ещё более жестокие слова: Анна обвиняла маленькую Катю во всём, что с ними произошло. Фёдор с трудом увёл жену в другую комнату и долго приводил её в чувство: истерика постепенно сменялась громкими рыданиями. Кате было страшно, очень страшно. Ей казалось, будто в мачеху вселился какой-то монстр, и она ясно осознала: Анна способна на что угодно, от неё можно ждать всего.
Милана, из-за которой вспыхнул весь скандал, между тем спокойно сидела в кроватке. Крики и шум совершенно её не задевали – девочка безразлично оглядывала комнату своим отрешённым взглядом. В тот момент Катя впервые в жизни почувствовала злость на младшую сестру.
До рождения Миланы её жизнь казалась почти счастливой: пусть Анна и не была особенно ласковой, но относилась иначе, а отец вообще очень любил Катюшу. Теперь всё будто перевернулось. Почему все так боготворят эту девочку, а про неё, Катю, словно забыли? Она же старается – моет посуду, убирает, вытирает пыль, – а в ответ получает только упрёки, раздражение и наказания за мелочи.
Кате тоже хотелось, чтобы её обнимали, любили, защищали, покупали красивые платья и игрушки, как соседским девочкам. Подарки от отца время от времени только усиливали неприятное ощущение: маленькой Кате казалось, что от неё попросту откупаются. Ей было холодно без настоящего внимания и тепла взрослых.
Зато Милана купалась в заботе, и, как казалось Кате, в двукратной, если не в тройной дозе.
«Вот кто виноват, что мне так плохо живётся! – всё чаще думала девочка. – Младшая сестра. Вот причина всех бед».
Эта мысль день ото дня крепла. Анна продолжала срывать злость на падчерице: о болезни Миланы вслух она её больше не обвиняла, но поводы для ругани находились постоянно. Катя старалась пореже попадаться мачехе на глаза, однако и равнодушие отца ранило не меньше.
С тех пор как взрослые узнали диагноз младшей, все силы и деньги семьи были брошены на лечение Миланы. Дорогие лекарства, курсы реабилитации, домашние занятия – несколько раз в неделю к ним приходил массажист, иногда медсестры ставили девочке капельницы. Анна с Фёдором делали с ней гимнастику, возили в бассейн почти за сотню километров от деревни, периодически ложились с ней в разные центры и клиники.
Когда Катя робко говорила, что тоже мечтает съездить в лагерь с подружками или на море с папой, в ответ её встречали упрёки.
– Какое тебе море? Не заслужила! – вспыхивала Анна.
– Нам нужно везти Милану в реабилитационный центр, это большие деньги, – мягче объяснял Фёдор.
Так было во всём: в центре внимания всегда оставалась Милана. Порой Кате казалось, что младшая сестра будто нарочно притворяется «замороженной куклой», чтобы весь мир крутился только вокруг неё одной.
Годы шли, а состояние Миланы почти не менялось, как ни старались родители. Ничего не менялось и в отношении взрослых к Кате. Ни болезни, ни школьные успехи, ни, наоборот, вызывающее поведение не привлекали к ней по‑настоящему их внимания.
В какой‑то момент девочка решила действовать иначе и сблизилась с местными мальчишками-хулиганами. Она участвовала в их самых дерзких проделках, иногда даже командовала всей компанией – только бы отец или хотя бы Анна, наконец, занялись ею всерьёз. Катя грубила учителям, не делала уроки, однажды даже разбила школьное окно.
Из примерной отличницы она быстро превратилась в двоечницу и задиру. Попытка добиться любви хорошим поведением провалилась, и Катя целенаправленно реализовывала «план Б» – стала «проблемным ребёнком», решив, что именно таким вся семья считает Милану, а значит, именно таким и надо быть, чтобы получить внимание.
Фёдора регулярно вызывали к директору, и Катя каждый раз надеялась: вот теперь отец поговорит с ней по душам. Но чуда не происходило. Анна лишь пополнила свой «словарь» новыми обидными прозвищами: тупоголовая, двоечница, никчемная, хулиганка, пацанка.
А отец… Его реакция ранила сильнее всего.
– Эх, Катька, Катька, – тяжело вздыхал он. – Думал, хоть на тебя надежда в старости будет… А ты… эх, ты…
Лучше бы накричал, поругал, ремнём отшлёпал – было бы хоть какое‑то живое чувство. Вместо этого он словно поставил на ней крест и дал понять только одно: разочарован старшей дочерью. А потом, как всегда, ушёл к младшей.
В тот раз Милана как раз закашлялась, и в глазах Фёдора мелькнула тревога. Не дослушав Катю, он кинулся к кроватке, туда же поспешила Анна. Снова они вдвоём склонились над младшей дочкой, ласково её успокаивали, шептали уменьшительные имена.
Катя осталась в гостиной одна – злой, обиженной, опустошённой. «Опять, – думала она. – Опять Милана перетянула всё одеяло на себя. Как у неё это всегда получается?»
Прошли ещё несколько лет. Милане исполнилось четыре, но она всё так же оставалась отрешённой, почти не реагирующей на происходящее девочкой. По мнению Кати, все эти реабилитации не давали никакого толку. А вот родители считали иначе: она слышала, как по вечерам они говорили, что без дорогостоящих процедур Милана бы и вовсе лежала пластом, даже ходить не смогла бы, а сейчас всё‑таки двигается, гуляет, ест сама. Правда, мир вокруг по‑прежнему будто не существовал для неё – или, как всё чаще думала Катя, она просто притворялась.
К одиннадцати годам Катина обида окончательно срослась с убеждённостью: во всём виновата младшая сестра, которая появилась на свет и украла у неё отцовскую любовь и внимание. Фёдор почти перестал обнимать старшую дочь, разговаривал с ней через раздражение, отмахивался от её просьб и переживаний. Анна и вовсе реагировала на Катю так, словно её внешний вид сам по себе выводил мачеху из себя, поэтому девочка старалась лишний раз не попадаться той на глаза.
Катя подолгу пропадала на улице. Играла с ребятами до самого вечера и возвращалась только тогда, когда по деревне уже разносились крики родителей, созывающих детей по домам.
В тот вечер она задержалась особенно сильно. Целый день дети катались с горки, которую взрослые устроили почти за околицей: сначала устроили снежный бой, потом носились на санках и ватрушках так, что ветер свистел в ушах, скатывались наперегонки, «паровозиком» или просто кубарем летели вниз по склону.
Катя совсем не спешила домой: уходить с горки не хотелось, но темнота сгущалась, мороз усиливался, и дети один за другим разбегались по домам, к тёплым кухням и заботливым родителям. Вскоре на снежном склоне осталась только она. Девочка тяжело вздохнула, заранее представляя, каким холодным и презрительным будет взгляд мачехи, и всё же побрела в сторону дома.
На полпути Катя заметила, что рукав её новой куртки распорот. Эту вещь купили совсем недавно, потому что старая стала мала, и девочка так радовалась обновке: её редко чем-то баловали, почти все деньги уходили на лечение Миланы. Теперь же по рукаву тянулась большая рваная дыра. Катя едва подавила слёзы: она понимала, что, скорее всего, придётся ходить в заштопанной куртке не только эту зиму, но и следующую, а шов всё равно будет заметен.
Ещё сильнее она боялась реакции Анны. Мачеха, конечно, не упустит случая сорваться на ней за эту «оплошность» – но даже к этому Катя была хоть как‑то готова, в отличие от того, что произошло дальше.
В это время Милана каталась во дворе. Фёдор сделал там для неё маленькую ледяную горку, и девочка уже освоила нехитрую «трассу»: поднималась по посыпанным песком ступенькам и скатывалась вниз. Она могла повторять это движение часами – снова вверх, снова вниз, с тем же безразличным выражением лица, без малейшего признака удовольствия или усталости. Кате это казалось жутковатым, а вот родители были счастливы: ребёнок сам чем‑то занят, сам что‑то умеет.
Сдёрнуть Милану с горки решался не каждый: стоило только попытаться, как девочка поднимала такой оглушительный визг, что у окружающих звенело в ушах. Поэтому ей позволяли кататься сколько угодно – час, два, три – а потом столь же спокойно вести домой, где она шла по комнатам прямо в валенках. Валенки у неё были красивые, богато расшитые бисером, как и другие вещи: Милане всегда покупали всё самое лучшее и нарядное.
– Мы же ездим на реабилитации, бываем в разных городах, – любила говорить Анна. – Нужно выглядеть прилично.
Кате же, которая дальше деревни никуда не выезжала, по мнению мачехи, вполне хватало дешёвой одежды с местного рынка. Между тем девочка росла, становилась подростком, ей тоже хотелось красиво одеваться, но её просьбы редко кто воспринимал всерьёз. «Какое платье? – слышала она. – У Миланы скоро реабилитация».
По пути к дому Катя бросила взгляд на сестру, в очередной раз готовившуюся съехать с горки. В новом розовом пуховике и модной шапке с помпоном Милана и правда выглядела как картинка – словно девочка с рекламного плаката «Любимая доченька мамы и папы». Катя тяжело вздохнула и вошла в дом.
продолжение